Прозрачность "бессознательного" особенно ярко сказывается в той его роли, которую оно играет у Бергсона при установлении абсолютного единства психического процесса. Выше уже было отмечено, что теория "реального времени" заставила Бергсона, наряду с актуальными воспоминаниями, допустить воспоминания бездейственные, или "чистые". Чистое воспоминание, не будучи само образом, порождает образ, как только в этом обнаруживается практическая надобность, и в то же время придает образу его неповторимую, историческую дату. Где же и как сохраняются эти частые воспоминания в то время, когда они совершенно не "материализуются", не переходят в актуально сознательные образы? "В области бессознательного", отвечает Бергсон, и тут же старается разрушить "распространенный предрассудок", мешающий признанию бессознательных представлений. Вопреки этому предрассудку, Бергсон полагает, что "идея бессознательного представления совершенно ясна <...> можно даже сказать, что мы постоянно пользуемся этой идеей, что нет понятия, более привычного для обыденного сознания. В самом деле, все допускают, что образы, фактически представляемые нами в данный момент, не исчерпывают собою всего содержания материального мира. Но чем же может быть этот не представляемый нами материальный предмет, этот не воображаемый нами образ (image non imaginée), как не бессознательным психическим состоянием?" {Matière et Mémoire, стр. 154.} Легко, однако, заметить, что бытие невоспринимаемого нами материального предмета не имеет ничего общего с бессознательным представлением. Критерием, позволяющим убедиться в существовании вещи, находящейся вне нашего восприятия, являются восприятия других существ, организованных аналогично с нами. Если другой человек видит данную вещь в то самое время, когда я ее не вижу, и если опыт показывает, что всякое существо, снабженное аналогичным зрительным аппаратом, неизбежно увидит эту вещь, находясь в том же положении, как этот "другой человек", -- то вещь существует объективно; в противном случае, она -- только мое представление. Таким образом, бытие материальной вещи вне поля моих чувств вовсе не мыслится как мое бессознательное представление -- оно мыслится как необходимость известных сознательных представлений у любого мне подобного существа, находящегося одновременно со мною в ином, чем я, положении. "Идея" бессознательного, т. е. непредставляемого, представления, "image non imaginée", во всяком случае, значительно менее "ясна", чем, например, идея черной белизны или квадратного круга.

Этих немногих замечаний достаточно, для того чтобы вскрыть фиктивность тех мистических откровений, при помощи которых Бергсон пытается проникнуть в недра творческой эволюции, недоступной для нашего слишком "практического" разума. Несмотря на то, что познающий разум действительно является орудием жизненной борьбы, нет и не может быть таких проблем, которые были бы принципиально непознаваемы. Ибо все вопросы, над которыми мы ломаем голову, заданы нам не откуда-то извне, не какою-то сверхразумною силою, а нашим же насквозь практическим разумом. Необходимо, следовательно, по отношению к каждой тайне мироздания допустить одно из двух: или данный вопрос когда-нибудь разрешится на почве развивающейся познавательной практики человека, или же он просто нелеп, неправильно задан, т. е. вовсе не заключает в себе никакой "проблемы", подлежащей решению.

Но призрачность всех попыток заполнить прорехи эмпирического знания сверхэмпирическим путем, не доказывает еще, что самые эти прорехи не имеют места. Отвергнув тот положительный выход, который указывают нам Бергсон и родственные ему по духу философы и психологи, мы еще не устранили их критики. Критика эта, поскольку она направлена против основных положений монистического научного эмпиризма, может быть сведена к следующим двум тезисам:

1) С точки зрения познающего интеллекта физический и психический миры совершенно разнородны. Только к физическим материальным предметам применимы наши основные познавательные функции: рассечение на элементы, сочетание элементов и в особенности измерение и предвидение. Область психического есть область качественных превращений по преимуществу и как таковая не поддается нашей познавательно-практической обработке.

2) Психические состояния не могут рассматриваться как различные комбинации одних и тех же элементов. "Комбинация элементов", в строгом смысле этого слова, т. е. совокупность частей, совершенно отдельных, взаимно индифферентных, "расположенных друг возле друга", мыслима только в физическом мире. Психика представляет всегда нераздельное единство всех своих содержаний.

Напомним, наконец, что в связи с обоими этими тезисами стоит убеждение в совершенно особом характере, так называемых, познавательных "форм" или категорий. Категории не сравнимы ни с какими другими содержаниями сознания: категории необходимо рассматривать как нечто "a priori" присущее интеллекту; это "прирожденные" нам знания, независимые от каких-либо эмпирических восприятий: если фактически они и возникают в нас только вместе с тем опытным материалом, к которому прилагаются, то логически имеют первенство перед этим последним.

VII

Тезис 1) направлен в первую голову против психофизиков фехнеровской школы7, которые пытались применить к психологии тот же метод научного измерения, какой практикуется в физике.

Припомним вкратце основные идеи Фехнера. Он исходил из, так называемого "веберовского закона"8, которым устанавливается определенное соотношение между непосредственно воспринимаемой разницей в интенсивности ощущения и физически, т. е. косвенно, измеряемым приростом раздражения. Как известно, при слабом ощущении данный прирост раздражения воспринимается гораздо энергичнее, чем при ощущении очень сильном. Так, например, если мы положим на руку гирю в 10 фунтов и затем прибавим новую гирю в 3 фунта, то возрастание тяжести будет непосредственно ощутимо. Но прибавка тех же 3-х фунтов к 30-фунтовой тяжести не изменит непосредственно воспринимаемого ощущения тяжести. Вебер нашел, что отношение между данной величиной раздражения и тем количеством его, которое нужно прибавить к данному, для того чтобы непосредственно ощутить разницу, есть величина постоянная. Если, например, при давлении на руку 10-фунтовой гири минимально ощутимый прирост тяжести дает прибавка в 3 фунта, то для 20-фунтового давления требуется прибавка в 6 фунтов, для 30-фунтового -- в 9 фунтов и т. д. Фехнер заменил эту минимально ощутимую разницу восприятия математическим понятием бесконечно малой разницы, "дифференциалом" ощущения. Интегрируя полученное таким путем уравнение, он нашел свой "логарифмический" закон: "ощущение растет как логарифм раздражения" или "ощущение увеличивается в геометрической прогрессии, когда раздражение растет в геометрической".

Как мы видим, измерять ощущение Фехнеру удалось только потому, что минимально воспринимаемую разницу между ощущениями он принял за элемент самого ощущения, другими словами, он допустил, что ощущение большей интенсивности (например, давление гири в 39 фунтов) есть сумма из ощущения меньшей интенсивности (например, давления гири в 30 фунтов) и того "прироста", который мы воспринимаем, переходя от менее интенсивного ощущения к более интенсивному. Нельзя, однако, не согласиться с Бергсоном и теми психологами, на которых он в данном случае опирается, что допущение это не согласуется с действительностью. Давление от 39-фунтовой гири есть такое же простое, элементарное ощущение, как давление от 30-фунтовой гири. Складывать ощущения как таковые совершенно невозможно, непосредственно воспринимаемая "разница" между тяжестью 39 и 30-фунтовой гири вовсе не есть "прирост", превращающий одно ощущение в другое, -- это самостоятельное, качественно отличное и от первой и от второй тяжести ощущение перехода между ними. Если мы возьмем не минимально различимые ощущения, а более или менее значительно удаленные друг от друга, то легко заметим, что этот "переход" представляет совокупность всех промежуточных ощущений, слившихся в один сплошной процесс в порядке убывающей или возрастающей интенсивности. Так, например, пытаясь измерить "разницу" между освещенной частью белого ласта бумаги и падающей на этот же лист тенью, мы представляем себе, что тень непрерывно светлеет, проходя все степени яркости, отделяющие ее от освещенной части, и наконец сливается с этой последней.