"Философія дѣйствія" -- французское названіе того популярнаго въ наши дни философскаго направленія, которое въ Англіи и Америкѣ, а также у насъ въ Россіи, называютъ чаще всего "прагматизмомъ", которое нѣкоторые его сторонники предпочитаютъ именовать "гуманизмомъ", которое имѣетъ и многія другія, менѣе извѣстныя, клички.
Уже одна эта многоименность наводитъ на мысль, что передъ нами не упорядоченная философская система, а рядъ болѣе или менѣе самостоятельныхъ умственныхъ движеній, связанныхъ между собой скорѣе единствомъ исканій, чѣмъ общностью нахожденій. И въ самомъ дѣлѣ, философія дѣйствія, въ отдѣльныхъ своихъ развѣтвленіяхъ, представляетъ довольно пеструю смѣсь разнообразныхъ и далеко не равноцѣнныхъ мотивовъ. Наряду съ проблесками глубокой интуиціи, наряду съ образчиками тончайшаго анализа, мы встрѣчаемъ здѣсь немало грубаго, вульгарнаго и поверхностнаго; наряду съ попытками обновить и расширить современное сознаніе въ самомъ его первоисточникѣ, стоятъ попытки использовать новое оружіе только для того, чтобы подправить и почистить снаружи кое-какія безнадежно обветшавшія и внутренно уже отмершія содержанія нашей культуры.
Характеристика многочисленныхъ разновидностей прагматизма въ ихъ индивидуальныхъ особенностяхъ не входитъ въ задачу настоящаго очерка. Мы остановимся лишь на тѣхъ основныхъ запросахъ, которые вызвали къ жизни прагматическую философію въ ея наиболѣе серьезныхъ и глубокихъ проявленіяхъ. Путеводною нитью послужатъ гамъ произведенія Анри Бергсона, являющагося, безспорно, самымъ выдающимся представителемъ интересующаго насъ теченія.
Однако, уже самый этотъ выборъ требуетъ оправданія. Позволительно ли разсматривать философію Бергсона, какъ прагматизмъ, включая ее, такимъ образомъ, въ общія скобки съ ученіями Джемса, Шиллера и другихъ типичныхъ прагматистовъ англо-саксонскаго склада? Противъ такого отожествленія очень и очень многіе склонны будутъ заявить самый рѣшительный протестъ.
Прагматисты имѣютъ весьма незавидную репутацію въ солидныхъ философскихъ кругахъ,-- особенно въ кругахъ, питающихся нѣмецкой философской традиціей. И, повидимому, они вполнѣ заслужили свою нелестную славу: Даже такіе высоко талантливые ихъ представители, какъ покойный Джемсъ, обнаруживаютъ порой поистинѣ варварское пренебреженіе къ самымъ основамъ философской методологіи, столь тщательно разработаннымъ за послѣднія десятилѣтія послѣдователями Канта. Прагматисты съ беззавѣтной наивностью перепутываютъ теоретико-познавательную и психологическую, генетическую и телеологическую точки зрѣнія, съ какимъ-то ухарскимъ вандализмомъ пытаются потрясти самые священные устои философскаго порядка, въ потѣ лица воздвигнутаго трудами нѣсколькихъ гносеологическихъ поколѣній. И все это для чего? Только для того, чтобы потопить строгое понятіе объективной истины, какъ общезначимой цѣли познанія, въ субъективной, расплывчатой, многосмысленной категоріи "практической пользы" или "практическаго удовлетворенія"! Естественно, что люди, столь легкомысленные, не въ состояніи снискать симпатій въ средѣ серьезныхъ гносеологовъ.
Напротивъ, Бергсонъ пользуется, почти всеобщимъ признаніемъ и какъ одинъ изъ самыхъ оригинальныхъ, глубокихъ и тонкихъ мыслителей нашего времени, и какъ величайшій художникъ мысли слова. Между тѣмъ и Бергсонъ видитъ въ научномъ сознаніи не теоретическую, а въ корнѣ своемъ практическую функцію человѣческаго духа; и у Бергсона психологическая точка зрѣнія -- по крайней мѣрѣ, съ внѣшней стороны, въ самой конструкціи изложенія -- никогда не разграничивается отъ гносеологической. Однимъ словомъ, въ теоріи познанія Бергсонъ -- несомнѣнный прагматикъ. И если у него практическое назначеніе интеллекта точно очерчено и отнюдь не совпадаетъ съ обывательскимъ представленіемъ традиціоннаго утилитаризма, о "пользѣ" или "удовольствіи", то это снимаетъ съ Бергсона лишь обвиненіе въ легкомысленныхъ и поверхностныхъ пріемахъ защиты прагматизма, но отнюдь не вычеркиваетъ его изъ списка сторонниковъ прагматическаго принципа.
Правда, Бергсону практическое истолкованіе науки нужно не для того, чтобы отвергнуть всякое вообще познаніе реальности, а лишь для того, чтобы утвердить права такого познанія въ метафизикѣ; это несомнѣнно отдѣляетъ его отъ другихъ прагматистовъ, дающихъ религіознымъ и метафизическимъ догматамъ чисто практическое истолкованіе. Однако, какъ мы постараемся обнаружить ниже, расхожденіе это въ дѣйствительности менѣе глубоко, чѣмъ кажется съ перваго взгляда. И въ метафизикѣ Бергсонъ, вопреки своимъ чисто "спекулятивнымъ" намѣреніямъ, въ сущности не менѣе, а даже болѣе прагматиченъ, чѣмъ многіе прагматисты par excellence: въ то время какъ эти послѣдніе зачастую лишь замаскировываютъ дѣйственной фразеологіей традиціонно-бездѣйственное, выжидательно-вѣрующее отношеніе къ "символамъ" метафизики и религіи, Бертсоновская интуиція метафизической реальности, повидимому, только пассивная и созерцательная, есть та необходимая подготовительная ступень, которую долженъ пройти человѣкъ современной европейской культуры для того, чтобы превратиться изъ романтическаго мечтателя о "высшихъ цѣнностяхъ" въ ихъ дѣйствительнаго творца.
Неоспоримо во всякомъ случаѣ одно. Съ кантіанской традиціей какъ нельзя лучше мирится словесно-прагматическое истолкованіе метафизики и религіи, какъ предѣльныхъ пограничныхъ символовъ, порождаемыхъ такими запросами человѣческаго духа, которые неизбѣжно возникаютъ изъ самаго его существа, во въ планѣ нашего здѣшняго опыта, въ мірѣ "явленій" не могутъ получить реальнаго не символическаго удовлетворенія,-- вѣдь, именно такъ поставилъ религіозно-метафизическую проблему и самъ Кантъ, сведя ее къ постулатамъ практическаго разума. Напротивъ, всякая непосредственная интуиція реальности, всякое познаніе "вещей въ себѣ" въ корнѣ отрицается кантіанской гносеологіей. Слѣдовательно, какъ разъ то, въ чемъ Бергсонъ отклоняется отъ Чистаго прагматизма, должно бы сдѣлать его особенно непріемлемымъ для послѣдователя Канта.
И, однако, какъ мы уже упоминали, популярность Бергсона непрерывно растетъ, между прочимъ, и среди нео-кантіанцевъ. Это нельзя объяснить одной художественной увлекательностью французскаго мыслителя, ибо для того, чтобы почувствовать его обаяніе, надо уже обладать извѣстной конгеніальностью съ нимъ, извѣстной близостью душевнаго строя. Очевидно, и тутъ нѣтъ непереходимой пропасти. На нашъ взглядъ, философія Бергсона не просто отрицаетъ кантіанство, противопоставляя ему иную точку зрѣнія, но въ значительной мѣрѣ включаетъ его въ себя и восполняетъ; въ Бергсоновскомъ истолкованіи роли интеллекта снимаются нѣкоторыя противорѣчія, присущія кантіанской гносеологіи, и находятъ свое осуществленіе ея дѣйствительно жизненныя тенденціи; здѣсь реализуется правда кантіанства.
Характеристикѣ Бергсоновской теоріи научнаго познанія въ этой ея "діалектической" связи съ кантіанствомъ и посвящается настоящая статья. Въ слѣдующей статьѣ мы разсмотримъ метафизику Бергсона, ея отношеніе къ догматическому идеализму съ одной стороны, къ символическому прагматизму съ другой, и попытаемся дать хотя бы нѣкоторый намекъ на тотъ практическій путь, который просвѣчиваетъ сквозь Бергсоновское созерцаніе реальности. Само собой разумѣется, въ рамкахъ небольшихъ журнальныхъ статей все это можетъ быть намѣчено лишь въ самыхъ основныхъ, схематическихъ линіяхъ.