Межин стоял уже совсем одетый и закутанный в свой плед до подбородка. В глазах и на губах его виднелась чуть заметная усмешка, вызванная, однако, не тем, что "страхи" жены казались ему совсем пустыми, а тем, что она, так ненавидевшая, так презиравшая теперь и его, и всех мужчин, все же почему-то беспокоилась по поводу того, -- удастся ли ему благополучно добраться до дома. Чего бы, кажется, беспокоиться?..
-- Пустяки... Около дороги так густо натыканы вехи, что непременно упрешься лбом в которую-нибудь, если свернешь в сторону, -- сказал он и прибавил, уходя: -- Через час буду дома!..
IХ.
На Волге было то же, что и часа два назад, когда Межин шел в Дубовку. Налетал порывами ветер и стихал; принимался идти снежок и переставал; скрывался месяц за набегавшими на него тучками и опять показывался из-за них. Только поперек дороги полегли местами, -- как исполинские белые стрелы, -- заостренные с одного конца грядки снегу, наметенные ветром, и идти сделалось тяжелее. Но Межин отдохнул, обогрелся, а главное -- был так поглощен своими мыслями, что почти не замечал ни ветра, ни снега, ни этих снежных порогов, беспрестанно преграждавших ему дорогу.
Он думал до этого времени, что жена ненавидит его; а теперь, за тот час, с небольшим, который просидел у нее, он увидел ясно, что никакой настоящей ненависти она не чувствовала к нему. Он думал раньше, что сын не любит его, боится его, потому что, конечно, восстановлен против него матерью; а теперь оказывалось, что в сердце ребенка было одно только совершенно понятное отчуждение от отца, которое исчезло тотчас же, как только он, отец, подошел с добрым чувством поближе к ребенку. Межин думал и говорил себе прежде, что не может переносить эту Упрямию Васильевну, как он называл иногда жену; а теперь оказывалось, что она не только не вызывала в нем какого-нибудь злобного или хотя бы просто неприятного чувства, а напротив показалась ему сегодня славной женщиной...
Она -- молодец! -- думал он, шагая по снегу. Она не растерялась и не распустила нюни, когда увидела, что ей приходится самой заботиться о себе и о детях; она взялась за первое представившееся ей тяжелое, неблагодарное дело и четвертый год делает его. Она уже три месяца больна, а каждый день с утра до ночи стоит на своем посту в лавке, и не только не хнычет, но старается показать всем, что она почти совершенно здорова: иначе начнут придираться к ней и, чего доброго, еще откажут от места, ибо кому приятно смотреть на хворого и кислого человека?.. Нет, она -- молодец, бесспорно молодец! Только при всем ее молодечестве и упрямстве хватит ли у нее силы переупрямить свою лихорадку и отделаться от нее?..
Хмуря брови, Межин думал, что жена и теперь уже заметно похудела с тех пор, как он видел ее в последний раз летом... Дальше ему вспомнилось, как мать ее, умершая через несколько недель после того, как выдала дочь замуж за него, жалобно просила его накануне своей смерти "поберечь Женю", не забывать никогда, что теперь у Жени не останется уже ни одной души, которая позаботилась бы о ней... Еще больше нахмурив брови, Межин припомнил, что он обещал тогда исполнить эту последнюю просьбу умирающей... Но мало ли что люди обещают от чистого сердца, а потом как-то незаметно забывают свои обещания!..
X.
Погруженный в эти размышления и воспоминания, Межин почти не заметил, как дошел до города, а потом и до Покровской улицы. С гримасой согнув свою простуженную поясницу, он пролез в калитку и пошел к небольшому деревянному флигельку, стоявшему в дальнем углу двора. Подходя к этому флигельку, он увидел, что из темных его сеней выдвинулся какой-то человек и остановился. Оказалось, что это был Савиныч.
-- Нашелся-таки! -- проговорил он, когда Межин подошел ближе. -- А я уж два раза приходил щупать замок на твоей двери. Куда это ты запропастился?