-- Ты думаешь, что я люблю удовольствія?-- тихо замѣтила Анна Петровна.
-- Нѣтъ, я не думаю этого, и не о томъ идетъ рѣчь,-- возразилъ Дорогинъ, отстраняя съ своимъ болѣзненнымъ спокойствіемъ этотъ вопросъ, сдѣланный, кажется, нарочно затѣмъ, чтобы отклонить нить разговора отъ его главнаго предмета, тяжело дѣйствовавшаго на сердце молодой женщины.-- Вечера, спектакли, визиты и вообще удовольствія,-- во первыхъ не жизнь, но декорація жизни, грубая поддѣлка подъ нее, а во вторыхъ, еслибы ты и любила ихъ, то я не могу быть для тебя помѣхой въ этомъ случаѣ. Я не о нихъ говорю... Я говорю о жизни настоящей, жизни для ума и сердца, а главное для сердца... Можешь-ли ты найти эту жизнь въ моемъ домѣ?.. Не рвется ли твое сердце прочь изъ него?..
Люди, подобные Дорогину, то есть любящіе одиночество, сосредоточеннные въ себѣ обыкновенно не вѣрятъ, чтобы они могли внушать кому нибудь сильную привязанность къ себѣ и если подобная привязанность все-таки выпадаетъ наконецъ на ихъ долю, то они постоянно сомнѣваются, чтобы могли надолго сохранить за собою это чувство.
Дорогинъ думалъ, что наконецъ наступило время, когда послѣ нѣсколькихъ лѣтъ взаимнаго знакомства, повидимому сказалось непримиримое различіе ихъ стремленій и слѣдующее изъ этого различіе предстоящихъ для нихъ жизненныхъ путей. Онъ понималъ, что въ его жизни есть какая-то сила, отталкивающая его отъ людей и людей отъ него, и изъ этого-то яснаго пониманія своего положенія происходило то болѣзненное спокойствіе, съ которымъ онъ шелъ на встрѣчу тяжелой развязкѣ и спрашивалъ -- любитъ ли его жена но прежнему? Въ этомъ спокойствіи слышалось грустное убѣжденіе, что если его не любятъ уже, то это такъ и должно быть, что онъ ожидалъ этого, что его судьба такова. Здѣсь невольно спрашивается -- какъ бы онъ поступилъ въ томъ случаѣ, еслибы жена его отвѣтила на его вопросъ искреннимъ объясненіемъ всего, что происходило въ ея сердцѣ? Я знавалъ людей, глубоко опустившихся, изолгавшихся и загрязнившихся, но все еще сохранившихъ въ себѣ небольшую искру человѣческаго достоинства, которые заливались при такомъ признаніи глупыми, безсильными, но все-таки нѣсколько отрадными для наблюдателя слезами. Дорогинъ не могъ принадлежать къ категоріи людей опустившихся и измельчавшихъ. Вѣроятнѣе всего, что онъ попытался бы перемѣнить образъ жизни, попробовалъ бы пробудить угасавшую любовь Но Дорогина не знала своего мужа.
Дочь простаго, мелкаго дворянина, она смотрѣла на мужа съ нѣкоторымъ предубѣжденіемъ, а его гордыя силы казались ей темными силами суровой, деспотической натуры, великодушной и доброй съ людьми до тѣхъ только поръ, пока они прибѣгали подъ ея защиту и неумолимо жесткой съ ними, какъ скоро они вздумаютъ отъ нея отдалиться. Она считала искреннее признаніе въ своихъ чувствахъ большимъ рискомъ.
-- Что-же?-- отвѣчала она. Если ты считаешь меня за такую женщину, которой нужны наряды, балы... то ты можешь думать обо мнѣ что хочешь,-- закончила она раздраженнымъ голосомъ.
И это раздраженіе казалось такимъ натуральнымъ, она казалась до такой степени обиженною, въ голосѣ ея слышались такія повидимому непритворныя слезы, что у нея самой какъ будто камень свалился съ сердца, когда она увидѣла, какъ искусно можетъ разыграть эту роль.
Она понимала, что холодность теперь была не у мѣста, потому что могла возбудить подозрѣніе, которое надо было отклонить во что бы-то ни стало.
Дорогинъ глубоко вздохнулъ. Онъ не могъ видѣть слезъ.
-- Не сердись, Анна,-- сказалъ онъ. Ты должна согласиться, что я имѣлъ право сдѣлать тебѣ подобный вопросъ.