IX.
Пробило семь часовъ. Внизу гдѣ-то раздался стукъ двери и потомъ опять глубокая тишина охватила этотъ большой, мрачный домъ. Дорогина не трогалась съ своего мѣста. Раздались шаги въ сосѣдней комнатѣ, тихо полурастворилась дверь и вошелъ Бирюзинъ. Дорогина подняла голову, узнала его и встала съ какимъ-то испуганнымъ лицомъ. Бирюзинъ подошелъ къ ней, улыбка, игравшая до сихъ поръ на его губахъ, быстро изчезла, какъ только онъ увидѣлъ вблизи исхудавшее, измѣнившееся лице молодой женщины.
-- Боже мой! что съ вами?-- вскричалъ онъ, съ испугомъ отступивъ назадъ.
Дорогина улыбнулась; румянецъ медленно покрывалъ ея щеки. Она сѣла и подняла на Бирюзина долгій, любящій взглядъ.
-- Перемѣнилась?-- спросила она съ нѣжной улыбкой.
-- И ты еще спрашиваешь: перемѣнилась-ли ты? тихо заговорилъ Бирюзинъ, наклонившись надъ ея блѣдной рукой. Ты мучилась здѣсь, а я что дѣлалъ?... Я нарочно не приходилъ сюда, чтобы помучить тебя; я нарочно бывалъ у Бочкаревой, чтобы заставить тебя думать и плакать. Какъ это гадко все; какъ я не стою твоей любви, моя милая Анна.
Она начала передавать Бирюзину пережитыя ею въ эти дни колебанія, сомнѣнія, угрызенія совѣсти, не скрыла отъ него и словъ Пильщикова, сильно поразившихъ ее, но обо всемъ этомъ говорила какъ о какомъ-то давно, давно пережитомъ времени, отъ котораго осталось одно только грустное воспоминаніе. Бирюзинъ молча слушалъ; насмѣшливая, но смягчаемая нѣжнымъ взглядомъ улыбка бродила на его губахъ.
Бирюзинъ всталъ и выполненіи прошелся по комнатѣ. Онъ говорилъ искренно и думалъ, что можетъ поступать именно такъ какъ говорилъ. Онъ весь предался своей страсти,-- и я могу повторить по этому случаю не новое уже мнѣніе, что нѣтъ на свѣтѣ абсолютно эгоистическихъ натуръ, подлыхъ людей, дурныхъ людей, а есть только эгоистическіе поступки, подлые, поступки, дурные поступки,-- и что люди обыкновенно поступающіе эгоистично, подло и дурно могутъ при случаѣ поступить ничуть не менѣе добропорядочно, чѣмъ и ихъ ближніе.
Бирюзинъ былъ въ это время человѣкомъ съ энергіей, молодостью, красотой, неподдѣльною страстью, огненною увлекательною рѣчью; цѣлая пропасть легла между нимъ и его обыденною жизнью и онъ могъ, какъ волшебствомъ, передавать свою страсть любимой женщинѣ, воспламенять ее своими мыслями, заставлять ее считать эти мысли своими собственными, желать того, чего онъ желалъ, идти къ тому, къ чему онъ самъ шелъ.
-- Мы молоды еще,-- говорилъ онъ тихо и страстно,-- но день за днемъ, годъ за годомъ уходитъ и молодость наша. Станемъ-ли мы останавливаться передъ каждымъ встрѣчающимся въ нашей жизни препятствіемъ, пускаться по поводу его въ нравоучительныя размышленія, колебаться, сомнѣваться и тянуть жалкую исторію до тѣхъ поръ, пока наконецъ придетъ старость и унесетъ съ собой всѣ наши силы. А она придетъ и посмѣется надъ нашими колебаніями и пожалѣешь о молодости, но уже поздно будетъ. Нѣтъ, лучше ужь день пожить въ волю и умереть, чѣмъ всю свою жизнь безплодно колебаться.