-- А знаешь-ли который часъ? спросилъ онъ.
-- А что? Поздно?
-- Первый часъ идетъ.
-- Ну, спать пора.
Пильщиковъ сталъ одѣваться.
XI.
Осень стояла въ полномъ своемъ невзгодьи. Часто шли дожди, пожелтѣла трава, опали съ деревьевъ листья, обнажились вѣтви съ торчавшими среди нихъ безобразными гнѣздами галокъ и печально шумѣлъ этими голыми вѣтвями осенній, холодный вѣтеръ. Но выдавались и теплые, тихіе дни. Въ одинъ изъ такихъ дней, когда небо стояло удивительно чисто и прозрачно, а съ далекаго, голубаго края его свѣтило на печальную землю теплое солнце, Дорогинъ, поправлявшійся отъ болѣзни, проведшій, какъ онъ самъ говорилъ, можетъ быть, четверть своей жизни въ полѣ, въ лѣсу, вообще на вольномъ, воздухѣ, не усидѣлъ въ своемъ мрачномъ домѣ и вышелъ въ садъ. Онъ былъ въ тепломъ пальто, застегнутомъ на глухо до самаго горла, въ теплой фуражкѣ, низко надвинутой на глаза, и, заложивъ руки за спину, широкими шагами ходилъ по скошенной травѣ лужаекъ и по длиннымъ аллеямъ, усыпаннымъ слоемъ почернѣвшихъ листьевъ. Онъ былъ очень невеселъ, и суровѣе обыкновеннаго смотрѣло его лице, сильно похудѣвшее во время болѣзни. Долго ходилъ онъ по своему огромному саду и наконецъ сѣлъ на скамью въ одномъ изъ самыхъ отдаленныхъ уголковъ его. За спиной его возвышалась группа высокихъ, вѣчно-зеленыхъ елей, съ другихъ сторонъ густо, какъ въ лѣсу, тѣснились ряды бѣлоствольныхъ березъ и высокой стѣной окружали небольшое пустое пространство около скамьи. Дорогинъ оперся обѣими руками на палку, положилъ подбородокъ на ея набалдашникъ и задумчиво смотрѣлъ вдаль. Онъ былъ грустенъ. Послѣ болѣзни опять проснулась въ немъ жажда жизни, сказавшаяся въ пробужденіи стремленій и привязанностей, повидимому давно уже умершихъ и смѣнившихся холоднымъ равнодушіемъ. Жизнь перестала быть для него чѣмъ-то постороннимъ, глупо безобразно совершавшимся вокругъ него, и ни одной нитью не связаннымъ съ его существомъ. Онъ началъ относиться къ окружающимъ его людямъ съ искренней лаской, съ искреннимъ участіемъ выслушивалъ ихъ маленькія радости, огорченія, неудачи, началъ извинять ихъ слабости, отъискивать за этими слабостями хорошія черты, несомнѣнно имѣющіяся почти во всѣхъ, даже повидимому самыхъ погибшихъ людяхъ. Въ его отношеніяхъ къ женѣ выказалась вся глубина нѣжности, скрывавшейся въ этомъ повидимому суровомъ и холодномъ человѣкѣ. Дорогинъ думалъ даже, что въ немъ опять закипѣла та увлекающая страсть, которая волновала его нѣсколько лѣтъ назадъ въ первые дни знакомства съ его дорогой Аней. Но чѣмъ больше всматривался онъ въ свою жену, тѣмъ яснѣе видѣлъ Дорогинъ, что отношеніями молодой женщины къ нему руководитъ какое-то чувство, вовсе не похожее на любовь, и чѣмъ нѣжнѣе она обращалась съ нимъ, тѣмъ больше проглядывало въ этой нѣжности сожалѣніе, тяжелое и для нея, и для ея мужа. Дорогинъ иногда больно чувствовалъ это сожалѣніе, руководящее ласками, иногда ясно видѣлъ, что она не хотѣла бы его заботы о ней, что эти заботы раздражаютъ ее, наводятъ на нее тоску, вызываютъ на ея лицѣ нѣчто похожее на угрызеніе совѣсти -- и какъ холодная змѣя обвивала его сердце. Въ эти минуты онъ уходилъ въ свои кабинетъ, запирался въ немъ и опять находилъ какую-то грустную отраду въ своемъ одиночествѣ. Но теперешнее время уже не походило на болѣзненно спокойный періодъ, предшествовавшій его болѣзни: онъ уже не могъ успокоиться на мысли, что отжилъ свою весну, похоронилъ свои радости, и искалъ выхода изъ своего медленно гнетущаго положенія.
И вотъ онъ задумчиво сидѣлъ, окруженный высокими деревьями, и думалъ свою нескончаемую думу. То поднималась въ немъ холодная злоба, на то, что его обманываютъ, на то, что отвѣчаютъ ложью на его прямые, честные вопросы, на то наконецъ, что его связызаютъ этой ложью и не давая ему счастья сами, отнимаютъ у него всякую возможность поискать этого счастья съ другими людьми и на другихъ дорогахъ; то грустно говорило въ немъ чувство нѣжной привязанности и подстрекало его попытаться пробудить въ сердцѣ жены угасавшую любовь къ нему, пробудить ее перемѣной жизни, напримѣръ путешествіемъ за границу. То злобное чувство появлялось въ его глазахъ; то грусть отуманивала ихъ.
Но вотъ онъ наклонилъ голову на бокъ и началъ прислушиваться. Опавшіе листья и сухія вѣтви, покрывавшія землю, захрустѣли подъ чьими-то шагами. Въ саду кто-то ходилъ и, по временамъ останавливаясь, безпрестанно мѣняя направленіе, повидимому отъискивалъ что-то. Дорогинъ молча слушалъ. Наконецъ между деревьями показался старый слуга, нѣкогда носившій Дорогина на рукахъ и затѣмъ никогда не оставлявшій его домъ. Это былъ сурово честный старикъ, смотрѣвшій на своего барина, какъ на какое-то высшее существо, непризнанное людьми, преданный ему, гордившійся имъ и любившій его, кажется, болѣе чѣмъ своихъ собственныхъ дѣтей. Завидѣвъ Дорогина, онъ ускорилъ свои медленные шаги и вышелъ на полянку.
-- Здравствуй, Михайло; кого ищешь?-- спросилъ Дорогинъ, приподнявъ фуражку и затѣмъ опять принявъ свое прежнее положеніе.