Дорогинъ еще разъ осмотрѣлся кругомъ и пошелъ въ комнату жены.
Глубокій вздохъ вырвался изъ его груди, когда онъ остановился на ея порогѣ и окинулъ отуманившимися глазами безпорядочно сдвинувшіеся стулья, раскрытые ящики комода и соръ на полу. Онъ сѣлъ въ кресло и задумался. Послѣдніе лучи дневнаго свѣта слабо освѣщали комнату, и въ этомъ полумракѣ, въ этой глубокой сумеречной тишинѣ, охватившей огромный домъ, загнѣздились видѣнія и призраки прошлаго, и роемъ окружили Дорогина. Голова его опустилась на руку, другая рука, какъ безжизненный кусокъ мяса, повисла къ полу и видѣлось ему, что на томъ самомъ столѣ, противъ котораго онъ сидитъ теперь, зажигается лампа и ярко свѣтитъ и освѣщаетъ красивое, доброе, дорогое ему лицо его Анны, что лицо это часто обращается къ нему, что нѣжная, любящая улыбка озаряетъ ея прекрасные глаза, что ея чистыя губы шепчутъ ему слова любви... И жгучую, невыносимую тоску навѣяли на Дорогина видѣнія и призраки прошлаго. Не разъ силился онъ подняться съ своего очарованнаго кресла, но призраки прошлаго, какъ цѣпями, приковывали его къ этой комнатѣ. Они мучили его и язвили его сердце, но и въ самыхъ ранахъ наносимыхъ ими было нѣчто необъяснимо сладкое для моего героя. Только шаги, раздавшіеся въ сосѣднемъ коридорѣ, вызвали его изъ этой комнаты. Его искали. Для него былъ уже накрытъ столъ. Дорогину какъ-то странно показалось, что онъ будетъ сегодня обѣдать, однако онъ пошелъ въ столовую.
На обѣденномъ столѣ горѣли двѣ свѣчи, бросавшія яркій свѣтъ на блѣдное лицо Дорогина; онъ не говорилъ ни слова и обѣдалъ видимо съ усиліемъ; старикъ Михайло, прислуживавшій за столомъ, казалось, боялся дышать и старался превратиться въ невидимое и неслышимое существо.
Наконецъ Дорогинъ остался одинъ. Онъ налилъ стаканъ вина, закурилъ сигару, откинулся на спинку дивана и устремилъ свои черные, печальные глаза на диванъ, идущій по другой стѣнѣ и по другую сторону стола. Да, въ теченіи многихъ лѣтъ это мѣсто никогда не было пусто, и это мѣсто было ея мѣстомъ, точно также какъ то, на которомъ онъ теперь сидѣлъ, въ теченіи многихъ лѣтъ занималось имъ однимъ... Это былъ первый день, когда ея мѣсто оставалось пустымъ, и этотъ первый день не будетъ послѣднимъ,-- онъ стоитъ какъ введеніе къ длинной, длинной цѣни дней, мѣсяцевъ и годовъ, въ которые, въ этотъ самый часъ, онъ, Дорогинъ, будетъ входить въ эту ярко освѣщенную столовую, садиться за свой молчаливый обѣдъ, проводить его въ мертвомъ безмолвіи и потомъ, за сигарой, вспоминать о томъ времени, когда въ этой комнатѣ прерывали его рѣчи тихій голосъ или мягкій смѣхъ любимой, прекрасной женщины, о томъ времени, когда мѣсто подлѣ него не оставалось пустымъ, когда отъ этихъ стѣнъ не вѣяло сегодняшнимъ холодомъ, когда его не охватывало чувствомъ какой-то пустоты и безотраднаго одиночества.
Онъ, торопливыми глотками выпилъ свой стаканъ вина и налилъ новый.
И отчего всему случившемуся необходимо нужно было случиться именно такимъ образомъ, какъ оно случилось? Зачѣмъ ко всему этому примѣшалась ложь, хитрость, притворство? Развѣ нельзя было обойтись безъ всего этого?
Но развѣ ему легче бы было, если бы совершившееся совершилось нѣсколько въ иной формѣ? прервалъ онъ самъ себя и самъ отвѣтилъ, что дѣйствительно было бы легче. День назадъ онъ зналъ нѣжную, честную, ничѣмъ незапятнанную женщину, а теперь онъ не знаетъ такой женщины и нѣтъ такой женщины; подъ ея именемъ живетъ существо, похожее на его Аню но лицу и наружности, но неизмѣримо низшее ея по силѣ характера, но чистотѣ дѣйствій, способное и на ложь, и на обманъ безгранично преданнаго ей человѣка. Нѣтъ, его Аня умерла навѣки... и никогда не воскреснетъ... и первая и послѣдняя слеза упала изъ его глазъ въ стаканъ, надъ которымъ онъ наклонился.
-- И я попробовалъ бы снова возвратить ея любовь, и надѣюсь, что успѣлъ бы въ этомъ,-- мысленно прибавилъ онъ съ легкою нервною дрожью...
Возможенъ былъ новый, свѣтлый періодъ -- періодъ обновленной жизни и обновленной, выросшей и очистившейся любви. Но восходившая звѣзда померкла и царитъ прежній мракъ. Сжатые пальцы Дорогина рѣзко хрустнули къ тихой комнатѣ, и опять онъ наклонился надъ своимъ стаканомъ. Настала тишина, непрерываемая ни однимъ звукомъ.
Дверь въ столовую полурастворялась. Пошелъ Бирюзинъ. Дорогинъ ничего не видѣлъ...