-- Узналъ,-- съ усиліемъ отвѣчала она.
-- Онъ меня выгналъ,-- точно съ мольбой прибавила она и подняла на сестру сухіе, страдальческіе глаза.
Она была слишкомъ измучена и нуждалась въ отдыхѣ, въ глубокомъ и мертвомъ снѣ, въ которомъ ее не безпокоили бы ни вопросы постороннихъ людей, ни ея собственныя мысли о настоящемъ и будущемъ. Ей нужно было отдохнуть, собрать свои надломленныя и разсѣянныя силы, чтобы быть въ состояніи анализировать приходившія ей въ голову мысли, передъ которыми она могла теперь только падать и безсильно склоняться. Болѣзненно обидно поразилъ ее упрекъ, слышавшійся въ вырвавшемся при ея появленіи восклицаніи Лизаветы: "ахъ, сестра, сестра!" и какъ-то смутно, невѣрно чувствовалось молодой женщинѣ, что она не должна бы была молча выслушивать подобныя слова, что она могла бы горячо и горячо возразить на нихъ, но ея мысли путались, слова не повиновались ей, и она склонилась чередъ этимъ упрекомъ, глубоко зачавшимъ въ ея память...
Лизавета торопливо дошивала какую-то дѣтскую, маленькую вещицу, по временамъ отрывая отъ работы свои глаза и съ грустнымъ участіемъ взглядывая на сестру. Дорогина неподвижно сидѣла на томъ же мѣстѣ и по прежнему смотрѣла на полъ. Потомъ она встала, прошлась раза два по комнатѣ и послѣ этого тихо прилегла на постель лицомъ къ подушкѣ. Лизавета подошла къ ней, присѣла подлѣ нея и взяла ея руки.
Руки были холодны.
-- Ты озябла, бѣдная... Потерпи еще одну минуту; сейчасъ будетъ готовъ чай.
Она хотѣла было встать, но Дорогина крѣпко сжала ея руку.
-- Не ходи, сказала она,-- не нужно... Я ничего не хочу, хочу только спать... А еще лучше бы было, если бы я могла заснуть и никогда не просыпаться,-- прибавила она чуть слышно.
Босомыгина ничего не сказала и только крѣпко сжала ея руку. Ей показалось, что, произнеся эти слова, измученная женщина заплакала, но вглядѣвшись пристальнѣе въ лицо ея, она увидѣла, что ея глаза были сухи, губы сжаты. Убѣдившись въ своей ошибкѣ, она встала и пошла приготовлять постель. Она выбрала для своей сестры маленькую, чистаго комнатку въ мезонинѣ, затопила въ ней печку, прибрала ее, согрѣла постельное бѣлье, вытерла окна и зеркало, спустила занавѣски и потомъ задумчиво, забывъ о своей усталой сестрѣ, сѣла передъ весело-горѣвшимъ огнемъ, закрыла лицо руками и предалась мыслямъ о своихъ дѣтяхъ. Теперь больше чѣмъ когда нибудь отчаявалась она за ихъ судьбу. Не сегодня -- завтра долженъ былъ возвратиться ея мужъ. Опять въ ихъ домѣ начнется грязная, бѣдная жизнь, въ которой дни дикаго разгула, пьянаго крика и пьяныхъ пѣсенъ будутъ чередоваться съ днями нужды, лишеній и голода. А наступаетъ зима; жизнь дѣлается дороже... Ребенокъ болѣлъ... Завтрашній день невыносимо мраченъ, а тутъ единственный человѣкъ, на помощь котораго можно было расчитывать, приходитъ сюда и самъ проситъ помощи...
Страшно, горько было Босомыгиной, и упорно всматривалась она въ ожидавшее ее и ея дѣтей близкое темное будущее, точно стараясь свыкнуться съ нимъ и заранѣе запастись терпѣніемъ и силами для грядущихъ впереди тяжелыхъ дней.