Эти невеселыя ея мысли были прерваны приходомъ сестры. Дорогина на секунду пріостановилась въ дверяхъ, взглянула на закрытое руками лицо Лизаветы, на ея опущенную къ колѣнямъ голову, сразу догадалась какія мысли и заботы должны были тѣсниться въ этой грустно склоненной головѣ, съ отчаяніемъ сжала свои пальцы и молча прошла къ постели.
Когда ея пальцы хрустнули, Богомыгина подняла голову, апатично взглянула въ ея лицо, и въ умѣ ея мелькнула горькая мысль, что Аннѣ не слѣдовало бы такъ дорого покупать себѣ излишнюю жизненную роскошь и наслажденіе въ то время, какъ сестра ея бьется изъ за куска хлѣба для своихъ дѣтей. Босомыгина помнила только своихъ дѣтей и забывала о страданіяхъ сестры, а если и вспоминала объ этихъ страданіяхъ, то затѣмъ только, чтобы отнестись къ нимъ какъ къ несчастной прихоти, могущей явиться только отъ нечего дѣлать. Въ борьбѣ съ нуждой, вѣчно лицомъ къ лицу съ мелкими сценами будничной жизни, главныя роли въ которой разъигрывались лавочниками, ростовщиками, пьянымъ мужемъ и его пріятелями, она разучилась понимать тонкія чувства, называющіеся возвышенными, романическими или поэтическими чувствами, и рѣшительно отказывалась понимать, какимъ образомъ возможно для кого бы то ни было пожертвовать ради этихъ чувствъ и своимъ собственнымъ счастьемъ, и счастьемъ еще нѣсколькихъ изъ своихъ ближнихъ.
При всемъ этомъ, Босомыгина все-таки не рѣшалась даже внутренно обвинять свою сестру и прежде всего смотрѣла на нее какъ на "несчастную", именно такъ, какъ смотритъ нашъ народъ на человѣка, совершившаго преступленіе. Она и думала, что Аннѣ не слѣдовало бы дѣлать того, что она сдѣлала и чувствовала на себѣ всю тяжесть этого поступка, и, все-таки, сомнѣвалась, чтобы ея сестрѣ возможно было избѣжать сдѣланнаго ею гибельнаго шага.
-- Спишь, сестра? спросила она послѣ долгаго молчанія.
-- Нѣтъ, Лиза...
Босомыгина подошла къ ея постели.
-- Спи, моя бѣдная,-- сказала она чуть слышно, взглянувъ на блѣдное лицо и закрытые глаза сестры.
-- Не упрекай ты меня, Лиза... Я сама вижу... все... Не упрекай... Босомыгина не удержалась и выплакала все свое горе и о дѣтяхъ, и о ней, о сестрѣ, и нѣсколько разъ поцѣловала холодную, дрожащую руку Дорогиной. За эти немногія слова Анна простила ей ея ошибку, мысленно рѣшилась забыть, что Анна пожертвовала ради своего наслажденія счастьемъ ея и ея дѣтей, и также мысленно вознамѣрилась безропотно встрѣтить все, что ни пошлетъ ея семейству судьба.
XV.
Утромъ на другой день выпалъ первый снѣгъ. Въ маленькихъ комнатахъ дома Богомыгиныхъ сдѣлалось какъ будто свѣтлѣе, уютнѣе и веселѣе. Топившіяся печи обливали полы и стѣны какимъ-то особенно пріятнымъ розовымъ сіяніемъ; маленькія дѣвочки, дочери Лизаветы, смотрѣли въ это утро свѣжѣе и беззаботнѣе чѣмъ обыкновенно; даже сама Босомыгина, повидимому, совсѣмъ забыла о совершившемся неожиданномъ переворотѣ и о смущавшихъ ее вчера грустныхъ мысляхъ по поводу будущаго. Надломленныя происшествіями вчерашняго дня силы Дорогиной возвратились къ молодой женщинѣ, и движенія ея сдѣлались спокойнѣе, взглядъ свѣтлѣе, нерѣдко даже улыбка озаряла ея все еще блѣдное, какъ будто бы нѣсколько постарѣвшее лицо. Смѣясь, училась она у сестры ставить самоваръ, мести комнаты и говорила, что пока не найдетъ себѣ какой нибудь работы, приметъ на себя какъ эти обязанности, такъ и починку платья и бѣлья для дѣтей.