Босомыгинъ запилъ. Имъ овладѣло лихорадочно-веселое, безшабашное настроеніе, только изрѣдка нарушаемое какой нибудь болѣзненно-иронической, отчаянной выходкой, звучавшей въ общемъ ходѣ его жизни такъ, какъ звучитъ мрачная, потрясающая нота, отъ времени до времени раздающаяся въ безумно веселой музыкѣ. Онъ находилъ, что въ мірѣ царитъ одна только глупость, великая, неподающаяся никакому разоблаченію глупость. Онъ находилъ, что глупо дѣлаютъ люди, когда заботятся о богатствѣ, потому что съ богатствомъ они ничего не съумѣютъ сдѣлать и не пріобрѣтутъ себѣ ни однимъ удовольствіемъ больше, чѣмъ находится ихъ у послѣдняго нищаго. Онъ находилъ въ своемъ пьяномъ паѳосѣ, что глупо дѣлаютъ люди, когда заботятся о какой-то будто бы честности, потому что честности они и во снѣ не видали, потому что о честности они и понятія не имѣютъ, и чѣмъ больше заботятся о ней, тѣмъ становятся безполезнѣе и даже вреднѣе для другихъ и тѣмъ больше мучатъ сами себя. Онъ находилъ, что не стоитъ ни о чемъ заботиться, ни надъ чѣмъ задумываться, ни надъ чѣмъ трудиться, ни надъ чѣмъ сокрушаться, потому что надъ всѣми серьезными, повидимому, вещами лежитъ неисчерпаемая бездна глупости и нужно только смѣяться, смѣяться, смѣяться и веселиться но мѣрѣ возможности. Онъ казался то человѣкомъ, окончательно сошедшимъ съ ума, то человѣкомъ, въ которомъ глупо погибаетъ могучій, возвышенный умъ.
На Рождествѣ онъ какъ-то зашелъ къ Дорогиной, весело дотронулся до ея руки и съ улыбающимся лицомъ сѣлъ на стулъ.
-- Поѣдемте кататься, Анна Петровна, сказалъ онъ добродушно.
-- Какъ кататься? съ изумленіемъ спросила Дорогина.
-- Такъ... Кататься... Надѣньте теплый салонъ, капоръ, наймемъ извощика, "помчимся стрѣлою" по улицамъ. Вездѣ теперь тройки разъѣзжаютъ съ веселыми масками. Вездѣ огни горятъ, освѣщеніе, музыка раздается, въ окна видны красавицы нѣсколько подвыпившія и тоже въ бальныхъ костюмахъ. Непремѣнно слѣдуетъ поѣхать. Одѣвайтесь.
-- Нѣтъ я не люблю этихъ развлеченій. Я не поѣду.
-- Напрасно... Совсѣмъ напрасно... Все-то вы работаете, да думаете, да сокрушаетесь... А ни думать, ни сокрушаться, ей Богу ни надъ чѣмъ не стоитъ... Плюньте... Повѣрьте мнѣ... Я пережилъ и перевидалъ столько, сколько никому не видать... Я людей знаю такъ, какъ вы вотъ этой иголки не знаете... Плюньте... Нужно смѣяться, танцовать и веселиться; и обращаться къ говорившему.
Во время этого монолога лицо Дорогиной начало покрываться смертною блѣдностью, ея глаза медленно начали расширяться, а не сокрушаться...
-- Замолчите, глухо прервала она его.-- Веселитесь вы, если вы можете отнимать кусокъ хлѣба у своихъ дѣтей и жены, а я не могу этого... Не смѣйте мнѣ говорить этого... Я работаю для нихъ... Я думаю о нихъ... Я не хочу помогать вамъ грабить ихъ.
Она задыхалась. Босомыгинъ вздохнулъ и какъ-то сжался; видно было, что этотъ ударъ поразилъ его въ самое сердце и видно было, что онъ не ожидалъ ничего подобнаго. Нѣсколько мгновеній губы его судорожно подергивались, глаза почти закрылись, но онъ скоро поднялъ ихъ и началъ оправляться.