-- Не вѣрно-съ, заговорилъ онъ съ такою же неумолимостью, съ какой говорила молодая женщина.-- Ваше положеніе не вѣрно-съ. Ваша красота сохнетъ-съ... Ваше здоровье подкашивается... Впереди у васъ стоитъ чахотка-съ... А вы заработываете за все это семь, восемь, десять рублей... Нуль... И больше не можете. Это смѣшно... Изъ за этого не стоитъ жить и любить жизнь... Идите къ вашему мужу, веселитесь, живите и давайте намъ жить.
Руки Дорогиной дрожали какъ листъ, колеблемый быстрымъ вѣтромъ.
-- Я не могу этого, сказала она твердо.
-- Не вѣрно-съ, холодно повторилъ Босомыгинъ.-- А теперь ни вамъ, ни намъ,-- никому... Всѣмъ плохо...
-- Мнѣ лучше, чѣмъ у моего мужа, рѣзко сказала Дорогина.-- Но я не о себѣ говорю. Зачѣмъ вы грабите свою семью. Опомнитесь.
Босомыгинъ хотѣлъ что-то сказать, но удержался и только махнулъ рукой. Лицо его было мертвенно-блѣдно.
Наступило долгое, тяжелое молчаніе и оба они легче вздохнули, когда въ комнатѣ появилось новое лицо. Вошедшій былъ Бирюзинъ.
-- А я гдѣ-то васъ видѣлъ, быстро заговорилъ Босомыгинъ.-- Рѣшительно видѣлъ, но не знаю гдѣ... Не вспомните-ли вы, гдѣ я васъ видѣлъ?
Казалось, что Босомыгинъ всѣхъ знаетъ и всякаго гдѣ нибудь да встрѣчалъ. Бирюзинъ окинулъ глазами его стоптанные сапоги, короткіе брюки, потертый, на глухо застегнутый сюртукъ и пожалъ плечами.
-- Я васъ не знаю, сказалъ онъ, всматриваясь въ его лицо.