-- А я васъ все-таки знаю, упорно продолжалъ Босомыгинъ, не спуская съ него глазъ.-- Даже и вспоминать начинаю... Удивительно слабѣетъ у меня память... Ну, вотъ, такъ и есть... Фамилія ваша Бирюзинъ... Это вѣрно... А видѣлъ и васъ недавно въ гостиницѣ Пи-тер-бургъ, гдѣ мы чуть не до разсвѣта сражались на зеленомъ полѣ бильярда... Это вѣрно... И прежде мы съ вами встрѣчались... Ну, вотъ вамъ и все... Здравствуйте.
Краски покрыла щеки Бирюзина.
-- А я васъ все-таки не знаю, повторилъ онъ.
-- Будто? И что вы такъ смотрите на мой костюмъ? Не нравится онъ вамъ? Неосновательно. Мы съ вами одинаково веселящіеся люди, какъ моя жена и Анна Петровна одинаково страдающіе люди... Вы думаете, что между нами различіе есть?.. Случайное... Право случайное. Вы выигрываете, а я проигрываю... А скоро, можетъ быть, вы будете проигрывать, а я стану выигрывать. И тогда я надѣну столичное платье, а вы купите у старой торговки Ѳеклы вотъ это самое... мое...
Странное дѣло, Дорогина не обижалась за человѣка, котораго еще такъ недавно она горячо любила. Ей было только грустно что-то... И въ этой, повидимому, безпричинной грусти, ее развлекала желчная, уничтожающая иронія Босомыгина, развлекало неожиданно измѣнившееся выраженіе его лица, на которое опять легла болѣзненная, презрительно-спокойная рѣшительность, когда-то заставившая ее подумать, что этому человѣку ничего не стоитъ убить, растерзать или уничтожить кого бы то ни было. Бирюзинъ, казалось, понималъ съ кѣмъ онъ имѣетъ дѣло и предпочиталъ сидѣть молча, опустивъ голову и повидимому совершенно погрузившись въ растягиваніе своей перчатки.
Богомыгинъ замолчалъ, поднялся съ своего мѣста и тяжело опустилъ руку на плечо Бирюзина. Молодой человѣкъ вздрогнулъ и поднялъ голову.
-- До свиданія, рѣзко, почти грубо сказалъ Босомыгинъ и протянулъ ему свою загорѣлую руку.
Бирюзинъ торопливо пожалъ ее. Тогда Босомыгинъ усмѣхнулся, почтительно поклонился Аннѣ Петровнѣ, по прежнему едва осмѣлился дотронуться до ея пальцевъ и началъ спускаться съ лѣстницы. Сойдя ступени три, онъ еще разъ повернулъ свое холодное лицо къ Бирюзину и еще разъ усмѣхнулся.
Бирюзину почти сдѣлалось дурно отъ этого страшнаго удара, нанесеннаго его самолюбію; но онъ попробовалъ поправиться.
-- Зачѣмъ вы пускаете къ себѣ этого человѣка? спросилъ онъ, стараясь бытъ хладнокровнымъ, но злоба явственно слышалась въ его голосѣ и взглядѣ.