Поправлялся онъ медленно, но все-таки поправился. Когда румянецъ возвратился на его блѣдныя щеки, когда его обритая голова перестала нуждаться въ парикѣ, тогда въ немъ появилось страстное желаніе немедленно отомстить той женщинѣ, которая изъ такихъ мелочныхъ, изъ такихъ невообразимо пошлыхъ побужденій разбила его мечты, надежды и счастье. Онъ рѣшился немедленно жениться на какой нибудь бѣдной, хорошей дѣвушкѣ, осчастливить ее, обставить ея жизнь такою роскошью, такимъ комфортомъ, такими удовольствіями, чтобы ни одна женщина не могла безъ зависти и подумать о ней.
Онъ сдѣлалъ одно предложеніе -- ему отказали (Эта дѣвушка была очень хороша собой и надѣялась найти мужа еще болѣе богатаго, чѣмъ Безбрючкинъ, и съ приличной фамиліей).
Онъ сдѣлалъ другое предложеніе -- и получилъ опять отказъ (Эта особа, хотя и но обладала такой красотой, какъ первая, но все-таки не была такъ безнадежна, чтобы выйти за человѣка, носящаго неприличную фамилію).
Тогда онъ бросилъ думать о женитьбѣ и началъ пить. Потомъ онъ взялъ къ себѣ въ экономки молодую, красивую мѣщанку и еще больше началъ прибѣгать къ крѣпкимъ напиткамъ, потому что эта грубая, капризная особа, тоже не чуждавшаяся употребленія водки, сдѣлалась для него какой-то живой, воплощенной насмѣшкой надъ его старыми мечтами о семейной жизни.
Теперь онъ умеръ, милостивые государи, умеръ черезъ три года послѣ того, какъ женщина, любимая имъ и любившая его, нашла, что соединеніе ихъ законнымъ бракомъ совершенно невозможно по независящимъ отъ нея обстоятельствамъ. Прошлой зимой онъ въ пьяномъ видѣ забрелъ на рѣку, провалился въ прорубь, простудился и умеръ. Онъ умеръ, милостивые государи, и оставилъ намъ въ своей жизни блестящее, яркое и неотразимое доказательство того, что счастье наше (по крайней мѣрѣ теперь, въ XIX столѣтіи) зависитъ отъ такихъ мелочныхъ обстоятельствъ, которые невозможно ни предвидѣть, ни разсчитать, ни представить себѣ.
Онъ былъ чистъ и добръ, его нельзя было упрекнуть въ недостаткѣ энергіи, его нельзя было не назвать веселымъ, симпатичнымъ и красивымъ господиномъ, онъ былъ человѣкомъ очень достаточнымъ, ко всему этому онъ былъ любимъ тѣми, кого любилъ -- и все-таки жизнь его вышла грустною, жалкою жизнью."
Что же и насъ ждетъ впереди? Съ какой стороны намъ ждать невзгодъ?
Вѣдь почему мы знаемъ, что въ рѣшительную минуту нашей жизни у насъ не спросится греческій носъ, тогда какъ у насъ носъ римскій? Или почему мы знаемъ, что у насъ не спросится носъ римскій, когда судьба надѣлила насъ греческимъ?
Н. Бажинъ.
"Дѣло", No 11, 1868