Безбрючкинъ подумалъ, подумалъ, разсудилъ, что его дѣйствительно очень легко могутъ и этого мѣста лишить, и на другія должности не пускать, и вообще уничтожить могутъ, разсудилъ онъ и покорился.
Скоро откупъ прекратилъ свое существованіе, но на совѣсти Безбрючкина все-таки осталось небольшое пятно, и я видѣлъ потомъ, какъ онъ краснѣлъ каждый разъ, когда начиналъ разсказывать объ этомъ происшествіи.
Я любилъ его именно за эту совѣстливость, за эту способность краснѣть при воспоминаніи о своихъ маленькихъ грѣшкахъ (большихъ грѣховъ совсѣмъ не водилось за его душой). Начальство любило его з.а то, что онъ былъ человѣкъ тихій, кроткій, трудолюбивый и притомъ весьма способный; товарищи любили его за его готовность всегда помочь нуждающемуся собрату, женщины заглядывались на него и заслушивались его, потому что онъ былъ красивъ, веселъ и никогда не относился къ нимъ высокомѣрно. Особенно же уважали его всякіе пьянчужки и горемыки, нерѣдко попадавшіеся въ числѣ его знакомыхъ и сослуживцевъ. Безбрючкинъ постоянно, при каждомъ визитѣ котораго нибудь изъ этихъ "несчастныхъ", начиналъ немного горячиться, вздыхать, потомъ обращался къ гостю съ жалкими словами, упреками и непремѣнно кончалъ тѣмъ, что ублаготворялъ гостя, жаждавшаго или опохмѣлиться, или позаимствоваться деньжонками. Меня всегда очень занимали подобныя сцены, въ которыхъ молодой, тихій, голубоглазый Безбрючкинъ читалъ нравоученія какому нибудь, уже начавшему сѣдѣть, почтенному отцу многочисленнаго семейства.
-- Эхъ, Иванъ Иванычь, восклицалъ Безбрючкинъ, ходя по комнатѣ, вздыхая и головой качая.-- Когда ты Бога то вспомнишь? Вѣдь не одинъ ты, не одинъ! Будь ты одинъ одинокій, вѣдь тотда еще, куда ни шло, ничего бы. Ну, тогда и пей, если хочешь, пей, потому никого ты этимъ не обидѣлъ бы, никого, кромѣ какъ самого себя -- а вѣдь у тебя семья...
Иванъ Иванычь тяжко вздыхалъ.
-- Вѣдь у тебя дѣти есть... Объ нихъ подумай -- это вѣдь твой священный долгъ -- воспитать ихъ, образовать... Много ли ты позаботился-то объ этомъ?
-- Бей меня, Макаръ Иванычъ, бей,-- слезно отвѣчалъ горемыка, колотя себя кулакомъ въ грудь...-- Сашкѣ, Сашкѣ, старшему моему сыну, седьмой годъ, а читать онъ и по сіе время но умѣетъ... Бей; потому все я, одинъ я.
-- Ты пьешь себѣ, несчастный ты человѣкъ, а вѣдь имъ-то, я думаю, на улицу не въ чемъ выйти...
-- Все я... По міру пустилъ, все погубилъ. Макаръ Иванычъ! а, Иванычъ! Убей,-- достоинъ!..
И съ этими словами горемыка внезапно и стремительно сваливался въ ноги Безбрючкину.