Онъ почти совсѣмъ пересталъ ѣсть; а когда обѣдалъ не одинъ, то его собесѣдникъ или собесѣдники всегда замѣчали, что онъ слишкомъ, черезъ мѣру солитъ свое кушанье и тѣмъ изобличаетъ, что онъ влюбленъ. Онъ по десяти разъ въ день, совершенно безъ всякой нужды, проходилъ мимо одного выкрашеннаго дикой краской домика, въ которомъ жила нѣкоторая особа съ своей тетушкой. Онъ началъ замѣчать въ своихъ знакомыхъ и пріятеляхъ угрожающее безуміе, глупость и черствость сердца. Они, напримѣръ, выражались объ одной извѣстной ему, недавно пріѣхавшей въ городъ молодой особѣ, что она "недурна собой", тогда какъ для него было очевидно, что прекраснѣе и граціознѣе этой женщины невозможно не только найти во всемъ подлунномъ мірѣ, но невозможно даже и вообразить себѣ. Они также говорили объ этой молодой особѣ, что она "не злая и не глупая дѣвушка", тогда какъ онъ положительно зналъ, что такое сердце и такой умъ, какими имѣла счастье обладать эта "не злая и не глупая особа", составляли величайшую рѣдкость въ нашемъ прозаическомъ мірѣ. Въ заключеніе всего, онъ началъ писать стихи. Его друзья, не уважавшіе ничего святого, подсмѣивались надъ нимъ и называли его Шиллеромъ. Съ Шиллеромъ онъ, впрочемъ, дѣйствительно имѣлъ нѣкоторое сходство. Шиллеръ, какъ извѣстно, имѣлъ привычку рисовать во время своей творческой работы различныя прозаическія фигурки -- въ родѣ лошадокъ или собачекъ,-- Безбрючкинъ тоже имѣлъ это обыкновеніе. Разница же между этими двумя поэтами заключалась въ томъ, что изъ подъ-пера Шиллера выходило очень много хорошихъ стиховъ и мало собачекъ; у Безбрючкина же совершенно на оборотъ,-- много собачекъ и никогда ни одного хорошаго стиха.
Сначала друзья очень много и самымъ разнообразнѣйшимъ образомъ подшучивали надъ его любовью; но потомъ они вдругъ попримолкли, когда оказалось, что въ этой любовной исторіи было очень много трагическаго. Такъ иногда люди смѣются надъ чьими нибудь стонами и оханьями, считая ихъ притворными, и вдругъ стихаютъ и проникаются внезапнымъ ужасомъ, когда докторъ объявляетъ, что за этимъ притворщикомъ можетъ быть сегодня же придетъ смерть и возьметъ его прочь.
А трагическаго было, дѣйствительно много въ любви Безбрючкина. Одинъ старичокъ, много видавшій на своемъ вѣку, предсказывалъ даже, что нашъ герой сойдетъ съ ума. Другіе возражали ему на это, что Безбрючкинъ и теперь уже до нѣкоторой степени, помѣшанъ, что было пожалуй и справедливо, потому что онъ жилъ только въ своей любви, имѣлъ только одну мысль -- о предметѣ своей страсти, и хотя могъ при случаѣ разсуждать здраво объ очень многихъ вещахъ, но все-таки былъ одинъ предметъ, одинъ человѣкъ, о которомъ онъ говорилъ такъ, какъ могутъ говорить одни только съумасшедшіе. Когда этотъ человѣкъ кидалъ ему ласковый взглядъ, бросалъ ему ласковое слово, тогда Безбрючкинъ былъ на верху блаженства, готовъ былъ обниматься съ первымъ встрѣчнымъ, готовъ былъ отдать встрѣтившемуся на улицѣ нищему все свое платье; когда же этихъ подачекъ долго не было, или, что еще хуже, когда они доставались кому нибудь другому, тогда жалко было смотрѣть на его желтое лицо, на его неподвижный взглядъ.
-- Катя, а, Катя! молилъ онъ старуху кухарку... Дай водочки -- я только капельку, капельку выпью и спать лягу... засну...
При домѣ, въ которомъ жила владычица его сердца, былъ садъ, выходившій своей задней стороной на огромный пустырь. Герой нашъ, чуть ли не каждый день бродившій около этого дома, проходилъ однажды позднимъ вечеромъ мимо сада и увидѣлъ чрезъ невысокій заборъ, что она, его радость и мученье, прогуливается одна одинехонька но темнымъ аллеямъ. Ночь была свѣтлая, тихая, звѣзды сіяли на небѣ, и такой прекрасной, такой поэтичной казалась освѣщенная ими маленькая, легкая, бѣлая фигурка, неслышно мелькавшая среди зелени. Около забора, выходившаго на пустырь, стояли длиннымъ рядомъ бѣлоствольныя высокія березы; за одной изъ нихъ остановился Безбрючкинъ, сталъ на какой-то подвернувшійся подъ ноги камень, положивъ на заборъ руки, прильнулъ къ нимъ подбородкомъ и такъ простоялъ очень долго, не перемѣняя положенія, но шевелясь, только развѣ изрѣдка тяжело вздыхая.
Наконецъ ему показалось, что она ушла. Онъ еще разъ вздохнулъ, тихонько спустился съ камня и тихонько пошелъ прочь. Тихая звѣздная ночь, шелестъ листьевъ на деревьяхъ, еще носившійся передъ его глазами бѣлый образъ, скользившій во мракѣ аллей,-- все это какъ-то завладѣло имъ, взволновало его, и не могъ онъ брести молча,-- онъ запѣлъ, сначала тихонько, потомъ громче, какую-то пѣсенку на тему: "ты прости прощай, душа дѣвица".
Много сладкихъ ощущеній, волненій, много впечатлѣній оставилъ въ немъ этотъ вечеръ, и не могъ Безбрючкинъ не желать еще разъ испытать всѣ эти чувства. На другой вечеръ онъ опять стоялъ на томъ же самомъ мѣстѣ; звѣзды слѣдующей ночи опять видѣли его подъ той же бѣдой березой! Короче, онъ не пропускалъ уже ни одного вечера безъ того, чтобы не сходить къ этой березѣ и не посмотрѣть -- не покажется ли въ которой нибудь аллеѣ маленькая, бѣлая фигурка. Иногда она проходила такъ близко около него, что могла бы слышать біеніе его сердца, иногда она срывала листокъ или отламывала вѣтку отъ того самаго дерева, къ которому онъ прислонялся. Иногда большого труда стоило Безбрючкину, чтобы не заговорить въ эта минуты, но позвать ее,-- но онъ все-таки долго удерживался. Однакоже всѣмъ извѣстно, что всякому терпѣнію есть границы, и потому неудивительно, что въ одинъ вечеръ, прекрасный не менѣе, чѣмъ первый, уже описаный, нашъ герой лишился всякаго самообладанія, и въ ту самую минуту, когда героиня проходила мимо него, судорожно и почти безсознательно сломалъ попавшуюся ему подъ руку сухую вѣтку.
Героиня тихонько вскрикнула и отшатнулась въ сторону.
-- Не бойтесь,-- умоляющимъ голосомъ заговорилъ Безбрючкинъ,-- ради Бога, но бойтесь,-- это я...
Она остановилась и очевидно не знала -- уйти ли ей прочь или подойти поближе.