(Святочный разсказъ.)
I.
Лаврентія Молодкова я зналъ еще въ школѣ. Тогда онъ былъ нѣсколько длиннымъ юношей съ рыжими волосами, изъ за которыхъ имѣлъ пренепріятныя ссоры и даже побоища съ своими товарищами и лучшими друзьями. Одинъ изъ физіономистовъ, чуть-ли даже не самъ Лафатеръ, высказалъ мнѣніе, что люди, обладающіе рыжими волосами, обыкновенно имѣютъ или очень доброе или очень злое сердце, но это мнѣніе опровергается всею жизнію моего героя. Лаврентій Молодковъ не былъ ни злымъ, ни добродушнымъ человѣкомъ. Онъ былъ великодушенъ съ своими друзьями, съ юношами, незамѣчавшими его рыжихъ волосъ и неоскорблявишми его самолюбія: онъ самоотверженно подставлялъ за нихъ свою спину подъ розги, таскалъ имъ подушки для спанья и куски хлѣба, если эти добрыя души попадали въ карцеръ и принуждены были проводить ночь на голыхъ доскахъ и съ голоднымъ желудкомъ; онъ съ полною готовностью отдавалъ свои, спрятанные отъ обѣда, пироги первому показавшемуся на его глаза нищему и, вмѣстѣ съ тѣмъ, для его недруговъ у него всегда былъ наготовѣ постоянно сжатый, здоровый кулакъ, и когда Лаврентій пускалъ его въ ходъ, тогда его глаза наливались кровью, зубы щелкали, на губахъ появлялась пѣна и вообще его физіономія принимала далеко не добродушный видъ. Недругами же своими онъ считалъ во первыхъ тѣхъ, кто порицалъ его рыжіе волосы, во вторыхъ тѣхъ, кто прибѣгалъ къ доносамъ на своихъ товарищей, и въ третьихъ тѣхъ, кто сильно заботился о своей наружности, натягивая на свои руки перчатки, спрыскивая свои платки и куртки духами. Таковы были человѣческія слабости, наиболѣе возмущавшія моего героя; добродѣтели же, подкупавшія его въ пользу человѣка, обладавшаго ими, заключались единственно въ добротѣ сердца и откровенности, а если къ этому присоединялась еще нѣкоторая стойкость въ школьныхъ несчастіяхъ -- въ голодѣ и въ наказаніяхъ, то сердце Лаврентія Молодкова мгновенно воспламенялось самой искренней дружбой къ субьекту, отличавшемуся этими качествами; онъ быстро сходился съ нимъ, повѣрялъ ему все, что было у него за душой и дѣлился съ нимъ въ тяжелыя минуты и своей философіей, и своими обѣдами.
Къ наукѣ Молодковъ относился почти равнодушно. Я помню, что рѣдкая лекція проходила безъ того, чтобы классная комната не украшалась длинной рыжей статуей скуки, олицетворяемой Лаврентіемъ Молодковымъ, торчавшимъ обыкновенно въ углу и незамѣтно для зоркаго глаза лектора безмятежно предававшемся неодолимой дремотѣ.
Впрочемъ онъ почти всегда успѣвалъ приготовляться къ экзаменамъ; а передъ окончаніемъ своей школьной жизни когда его начали донимать серьезныя заботы о будущемъ, онъ въ полгода изучилъ довольно основательно, безъ помощи учителя, немѣцкій языкъ, въ которомъ прежде ничего не смыслилъ. Въ тѣ беззаботные, школьные годы Лаврентій Молодковъ любилъ природу больше чѣмъ книги, и жизнь больше чѣмъ природу. Жизнь эта заключалась для него, главнымъ образомъ, въ посрамленіи своихъ многочисленныхъ враговъ, противъ которыхъ онъ велъ неустанную борьбу, продолжавшуюся черезъ все его школьное поприще до самаго выхода въ дѣйствительный міръ, гдѣ у него явились другіе, болѣе сильные враги. Когда бѣдная и безцвѣтная школьная жизнь переставала занимать Лаврентія, онъ обращался къ природѣ, то есть къ наслажденію полуденнымъ лежаньемъ на травѣ, созерцаніемъ яснаго голубаго неба, и поисками за птичьими гнѣздами. Когда наконецъ и отъ природы его отдѣляли высокія стѣны угрюмаго зданія школы, тогда онъ обращался къ чтенію. Много прочиталъ онъ романовъ и повѣстей, но на него какъ-то плохо дѣйствовали поэтическіе образы; онъ охотнѣе пробѣгалъ описанія дикарей, мало-по-малу овладѣвавшихъ силами природы -- огнемъ, водой или вѣтромъ; ему нравилась эта трудовая и исполненная разныхъ опасностей жизнь; онъ зачитывался также путешествій разныхъ мореплавателей, въ которыхъ его занимали отвага и энергія этихъ людей; а изъ романовъ и повѣстей онъ вынесъ, кажется, только одно убѣжденіе, что женское сердце сразу воспламеняется любовію къ мужчинамъ, подвергнувшимся на ихъ глазахъ какой нибудь опасности. Основываясь на этомъ, Молодковъ не пропускалъ ли одной нравящейся ему женщины безъ того, чтобы не свалиться на ея глазахъ со скамейки или не запнуться съ поразительною неожиданностью о камень и не грохнуться во всю длину своего тѣла на землю.
Впрочемъ я не хочу распространяться о школьной жизни моего героя. Тогдашняя жизнь его мнѣ мало извѣстна; я находилъ тогда, что онъ имѣетъ слишкомъ рыжіе волосы,-- онъ, съ своей стороны, нашелъ, что я отвратительно скашиваю свои глаза и, уязвивъ такимъ образомъ другъ друга, мы разошлись, унося враждебныя чувства въ сердцѣ, вѣроятно, для того, чтобы тѣмъ дружественнѣе встрѣтиться въ дѣйствительной жизни.
И вотъ наконецъ наступило время выхода изъ школы для нашего героя. Передъ нимъ открывалась жизнь новая, широкая, разнообразная, та жизнь, которую направляетъ и приводитъ въ движеніе уже не доброта или ожесточеніе человѣческаго сердца, а вѣчная забота о насущномъ хлѣбѣ, гдѣ негодяй съ добродѣтельнымъ человѣкомъ часто мѣняются ролями; -- жизнь, заставляющая многихъ съ неоспоримо-незлобивымъ сердцемъ доходить до возмутительно-звѣрскихъ поступковъ,-- принуждающая людей съ каменнымъ сердцемъ принимать на себя добродушный видъ и разсыпаться въ благодушныхъ рѣчахъ. По разнымъ дорогамъ, въ разныхъ костюмахъ, съ различными тѣлодвиженіями и съ разнообразными выраженіями въ лицахъ толпятся и бѣгутъ всѣ эти люди, но всѣ они стремятся къ одной и той же цѣли: всѣ они до послѣдняго для своей жизни ищутъ такого мѣста, гдѣ можно бы било вволю ѣсть, "какъ можно меньше работать и какъ можно больше танцовать."
II.
Стоитъ лѣто. За Невой противъ Шлиссельбургской дороги шумитъ и выкидываетъ черные клубы дыма небольшая ватная фабрика. Внутри ея сѣраго, низенькаго зданія, на платформѣ, проходящей передъ выглядывающими изъ подвала зубчатыми колесами и валами, сидитъ надъ высокой корзиной Лаврентій Молодковъ и сортируетъ вату. Жарко; фабрика дрожитъ, снизу и сбоковъ поднимается глухой, потрясающій шумъ массивнаго, неустанно движущагося механизма, но Молодковъ погруженъ въ свои мысли и не слышитъ грохота, наполняющаго зданіе. Онъ протянулъ по платформѣ свои длинныя ноги, засучилъ по плечо рукава рубашки и съ нахмуренными бровями машинально исполняетъ свою работу.
Но вотъ шумъ прекратился. Молодковъ поднялъ голову и оглянулся. Передъ нимъ стоялъ мастеръ и, заложивъ руки за спину, съ добродушной улыбкой смотрѣлъ на Лаврентія.