-- Что призадумались? Я ужь давненько такъ-то стою передъ вами, сказалъ онъ.
Молодкодъ приподнялъ фуражку и отеръ потъ, крупными каплями катившійся по его лицу. Брови его еще мрачнѣе осунулись.
-- Устали?-- продолжалъ мастеръ, отставивъ свою босую ногу, всунутую въ калошу и качая головой.
Молодковъ порывисто надвинулъ фуражку на свои больше и больше сдвигавшіяся брови. Ему показалось, что благодушный мастеръ желаетъ выразить ему свое сожалѣніе, и онъ мысленно послалъ его къ чорту со всѣмъ его участіемъ, потому что Молодковъ никогда не могъ равнодушно видѣть, если люди смотрѣли на него съ сожалѣніемъ, вздыхали, качали головами, находили его обиженнымъ кѣмъ бы то ни было и достойнымъ состраданія.
-- Взявшись за гужъ -- будь дюжъ,-- проговорилъ онъ отрывисто и опять наклонился надъ корзиной.
-- Который-то теперь часъ?-- приставалъ мастеръ, выдержавъ небольшую паузу.
-- Семь,-- коротко отвѣтилъ Молодцовъ.
Мастеръ помолчалъ.
-- А вѣдь вы, должно полагать, и не обѣдали сегодня,-- прибавилъ онъ.
-- Нѣкогда,-- былъ лаконическій и почти свирѣпый отвѣтъ моего героя.