-- Боже мой! неужели вы...
Лаврентій Молодцовъ оборвался на полсловѣ... Она подняла на него свой спокойный взглядъ. Лице его было блѣдно, на глазахъ его готовы были, кажется, навернуться слезы; руки его дрожали; широкая, могучая грудь высоко поднималась.
Волненіе, можетъ быть, давно, уже очень давно не посѣщавшее молодую женщину, нарушило невозмутимое спокойствіе ея лица, когда она взглянула на полную отчаянія, боли, скорби и вмѣстѣ съ тѣмъ невыразимой нѣжности фигуру Лаврентія. Она вспыхнула, потомъ попробовала насильственно улыбнуться, потомъ болѣзненное чувство пробѣжало по ея лицу и она въ смущеніи опустила голову.
-- И что васъ довело до этого? Повѣрьте мнѣ это, поговорите со мной какъ съ братомъ. Что васъ довело до этого?-- говорилъ блѣдный, тяжело дышавшій Лаврентій Молодцовъ.
Она заглянула въ его честные, блестящіе глаза и опять опустила голову.
-- Меня выгнали изъ дому,-- отвѣтила она чуть слышно.
-- За что?
-- Вся моя вина была въ томъ, что я полюбила, не того, кого мнѣ велѣли,-- отвѣчала она также тихо и не поднимая глазъ.
Лаврентій вздохнулъ и грустно покачалъ головой. Она опять заглянула въ его лице.
-- Какъ вы походите на моего брата,-- прошептала она.