Былъ тихій прекрасный вечеръ. Лаврентій Молодковъ сидѣлъ въ одномъ обширномъ городскомъ саду, мало посѣщаемомъ публикой и, снявъ фуражку, задумчиво пускалъ въ ароматическій воздухъ клубы сквернаго табачнаго дыма, смотрѣлъ на разстилавшійся передъ нимъ прудъ и развивалъ свою собственную философію. Точкой его отправленія въ это философское путешествіе была та, подвернувшаяся ему мысль, что его теперешняя жизнь есть жалкая жизнь животнаго и нисколько не выше и не счастливѣе ея. Онъ обижался этой мыслью, онъ чувствовалъ, что въ его груди и головѣ лежатъ силы чисто человѣческія, возвышенныя, свѣтлыя, но чѣмъ больше онъ обижался, чѣмъ яснѣе представлялъ себѣ свои возвышенныя качества и способности, тѣмъ глубже сознавалъ, что эти силы остаются сами по себѣ, а жизнь идетъ сама тіо себѣ и остается все-таки жизнью животнаго. Анализируя свою жизнь, онъ находилъ, что онъ ѣсть, пьетъ, спитъ, прогуливается, т. е. дѣлаетъ все то, что дѣлаетъ всякое животное, которое точно также ѣсть, пьетъ, спитъ и прогуливается. Но когда онъ, погруженный въ раздумье, вглядывался въ свои высшія силы, стремленія и способности, когда онъ утверждалъ, положа руку на сердце, что самое жгучее его желаніе доставить счастливую жизнь кому бы то ни было изъ своихъ ближнихъ или вообще ближнимъ, когда онъ видѣлъ наконецъ, что это стремленіе есть единственное стремленіе, до нѣкоторой степени отличающее его отъ животныхъ, тогда онъ ясно сознавалъ, что именно это-то стремленіе не осуществляется въ его теперешней жизни и остается само по себѣ, какъ его животная жизнь остается все-таки сама по себѣ.
Уныло смотрѣлъ Лаврентій на разстилавшійся передъ нимъ прудъ. А вода спокойно катилась своими свѣтлыми волнами, гонимыми легкимъ вѣтеркомъ; надъ нею склонялись высокія деревья, въ ихъ зелени порхали птицы, а между стройныхъ, темныхъ стволовъ полосами ложились, на темнозеленую траву и бѣлый песокъ аллей, чудные, розовые лучи заходящаго солнца.
И вотъ прямо подъ полосой этого розоваго свѣта показалась въ глубинѣ аллеи молодая женщина. Спокойной, тихой поступью, далекой отъ той натянутости, которой отличается походка нашихъ женщинъ, шла она на встрѣчу солнечнымъ лучамъ, и они отражались въ ея большихъ ясныхъ глазахъ, играли на молодомъ безукоризненно-правильномъ лицѣ, подернутомъ легкимъ румянцемъ.
Не сводя глазъ, смотрѣлъ Лаврентій Молодцовъ на это стройное, милое существо; онъ забылъ все и кромѣ его не видѣлъ ничего. А въ ней онъ видѣлъ только ослѣпительную красоту и какое-то странное, подавляющее спокойствіе, смутить которое не могла, кажется, никакая прелесть окружающей природы. Это было невозмутимо -- ясное спокойствіе спящаго ребенка.
Съ этимъ же чарующимъ спокойствіемъ взглянула она на неподвижную, окаменѣвшую фигуру Лаврентія и прошла мимо. Лаврентій машинально вынесъ этотъ открытый, свѣтлый взглядъ, потомъ опустилъ голову и какое-то пріятно-томительное чувство сжало его сердце. Черезъ минуту онъ опять поднялъ глаза. Молодая женщина возвращалась назадъ и той-же спокойной, легкой поступью шла къ скамьѣ, на которой онъ сидѣлъ.
Она сѣла, вынула изъ кармана папиросы и съ тѣмъ же яснымъ спокойствіемъ взглянула на Лаврентія.
-- Дайте мнѣ огня,-- сказала она тихимъ и ровнымъ голосомъ.
Лаврентій вздрогнулъ. Онъ тайкомъ, украдкой отъ нея, любовался ея яснымъ лицомъ, ея длинными опустившимися на глаза рѣсницами, темно-русыми волосами, высоко и свободно поднимавшимися надъ мраморно-чистымъ лбомъ.
Она вздохнула съ легкой улыбкой, какъ бы желая вволю надышаться чистымъ вечернимъ воздухомъ, провела руками по лицу, какъ будто сбрасывая съ себя онѣменіе и съ той же легкой и ясной улыбкой взглянула на своего сосѣда. Лаврентій не могъ оторвать отъ нея своего взгляда; но боль жгучая, безсознательная боль сильнѣе и сильнѣе проникала его, не смотря на всѣ усилія отогнать прочь эту смутную боль.
-- Который теперь часъ?-- спросила она.-- Да, я такъ и знала, что семь, это часъ моей прогулки... Пойдемте куда нибудь за городъ и будемъ гулять. У васъ есть деньги?