-- Пересчитай, сказалъ фабрикантъ, указывая на деньги.
-- Не зачѣмъ,-- чуть слышно отвѣтилъ младшій братъ.
-- Можетъ быть, тутъ лишніе попали, съ холодной улыбкой настаивалъ Молодковъ старшій.
Лаврентій вскинулъ на него быстрый взглядъ, блеснувшій презрѣніемъ, отбросилъ назадъ свои длинные рыжіе волосы и быстро пересчиталъ деньги.
-- Ну, теперь прощай,-- съ улыбкой сказалъ старшій братъ.
Лаврентій не сказалъ ни слова. Дверь захлопнулась за неожиданнымъ гостемъ и скоро раздались по двору неторопливые, ровные шаги его.
Лаврентій Молодковъ облокотился обѣими руками на столъ, и долго, долго просидѣлъ въ этомъ положеніи. Притворенное окно растворилось, ворвался вѣтеръ, потушилъ свѣчу -- и опять зазвучалъ точно въ самой комнатѣ веселый смѣхъ дѣвушекъ, опять наполнило ее заунывное хоровое пѣніе рабочихъ... Лаврентій все сидѣлъ... Еще сильнѣе возбуждало это дружное пѣніе его фантазію, еще болѣе мрачныя тѣни накидывали на его мысли эти унылыя, протяжныя ноты, еще могущественнѣе уносили они его вонъ изъ этого громаднаго города въ поля, на безконечныя дороги и въ родной степной городокъ. Какъ живая видѣлась ему его умирающая мать. Лежала она желтая, восковая, въ старой низенькой, загроможденной древней мебелью комнатѣ, въ которой протекло дѣтство Лаврентія, видѣла быстро приближающуюся неумолимую смерть, боролась съ нею и обращала свои прощальные взгляды туда, гдѣ безъ нея испытывали и радость, и горе жизни ея любимые дѣти, туда, гдѣ вдалекѣ отъ нея жили тѣ люди, въ которыхъ положила она всю свою любовь. Звала ли она ихъ?.. Ждала ли ихъ? Какой тяжелой тоской наполняла ее та мысль, что ей уже не придется увидѣть ихъ? А смерть стояла надъ нею и медленно останавливала біенія ея холодѣвшаго сердца. Лаврентій поднялся, надѣлъ фуражку, вышелъ на темныя, понемногу пустѣвшія улицы и до разсвѣта бродилъ по городу.
IV.
Молодковъ затосковалъ не на шутку. Теперь онъ опять разрѣшилъ себѣ курить и пить чай съ булками, позволилъ себѣ даже нѣкоторыя маленькія развлеченія, но тоска не прекращалась. Правда, что смерть матери произвела на него глубокое впечатлѣніе, но это впечатлѣніе понемногу сглаживалось съ каждымъ днемъ, а его тоска, какъ видно, не зависѣла отъ смерти любимаго человѣка, потому что росла и росла. Это была тоска, порождаемая въ людяхъ дѣятельныхъ пустотою жизни. Онъ привыкъ постоянно видѣть себя окруженнымъ друзьями и врагами, видѣть себя членомъ какой нибудь маленькой семьи, онъ привыкъ къ такому распредѣленію труда, въ которомъ онъ работалъ бы для другихъ, а другіе для него, и когда этого условія не существовало, когда ему приходилось жить для одного только себя и ни для кого больше, тогда онъ впадалъ въ уныніе, считалъ себя самымъ несчастнымъ, заброшеннымъ человѣкомъ.
И для чего ему жить въ подобномъ жалкомъ положеніи? Изъ-за чего онъ станетъ работать, бѣгать, суетиться? Къ чему всѣ эти хлопоты и непріятности? Для того чтобы имѣть туго набитый бумажникъ, хорошо ѣсть, сидѣть на мягкой мебели и носить хорошее платье? Но Лаврентій былъ величайшій эгоистъ въ широкомъ значеніи этого слова; онъ желалъ счастія всѣмъ, потому что своего личнаго счастія не отдѣлялъ отъ счастія другихъ. Одно безъ другого онъ считалъ невозможнымъ. Но какъ сдѣлать счастливыми всѣхъ? При такомъ вопросѣ Лаврентій Молодковъ разводилъ руками, съ ужасомъ смотрѣлъ на разстилавшуюся передъ нимъ длинную перспективу людской глупости и предавался глубокому раздумью. Онъ похудѣлъ, лице его приняло самый меланхолическій видъ, онъ зѣвалъ, хмурилъ брови и удалялся въ уединенныя мѣста, туда, гдѣ было много деревьевъ, много зелени, воды и какъ можно меньше людей и людскаго шума.