Лаврентій не сказалъ ни слова, только глаза его мрачно блеснули.
Онъ опять надѣлъ фуражку, вышелъ на улицу, прошелся мимо оконъ харчевни, наконецъ остановился передъ однимъ и долго, долго, неподвижно смотрѣлъ на своего питомца, пившаго за столикомъ чай, разговаривавшаго съ половымъ, кривлявшагося передъ нимъ, дѣлавшаго гримасы и потомъ заливавшагося самымъ отвратительнымъ смѣхомъ.
Лаврентій простоялъ передъ окномъ съ четверть часа, лице его было блѣдно, губы подергивались, руки судорожно сжимались. Потомъ онъ тихо вошелъ въ буфетъ харчевни, отвелъ буфетчика въ сторону и показалъ ему черезъ растворенную дверь на мальчика.
-- Что онъ дѣлаетъ у васъ? спросилъ онъ но наружности спокойно и только лице его было блѣднѣе обыкновеннаго.
Ему отвѣчали, что мальчикъ бываетъ здѣсь каждый день, иногда приноситъ деньги и пьетъ чай, а большею частью просто попрошайничаетъ, кривляется передъ посѣтителями или передъ половыми, проситъ у нихъ угощенія и разсказываетъ имъ про какія-то заморскія чудовища.
Лаврентій грустно улыбнулся. Эти отвратительные разсказы кривляющагося мальчика были безобразными каррикатурами тѣхъ самыхъ разсказовъ, которыми поучалъ его Лаврентій, и которыми онъ надѣялся заронить въ сердце своего питомца стремленье къ ученью и знанію. Эти повѣствованія о мазурикахъ, выводимыхъ на сцену ради увеселенія трактирной публики, были передѣлками тѣхъ повѣствованій Лаврентія о падшихъ людяхъ, которыми онъ надѣялся воспитать въ мальчикѣ отвращеніе ко злу и сочувствіе къ свѣтлымъ проявленіямъ человѣческаго сердца.
Лаврентій вышелъ изъ харчевни и печально побрелъ за книгами.
-- Ты не видалъ здѣсь денегъ? спросилъ онъ мальчика, ложась спать.
-- Гдѣ?.. На столѣ?.. Нѣтъ, сегодня не видалъ, бойко отвѣчалъ ребенокъ. Вчера видѣлъ, да вы ихъ взяли, когда пошли въ контору.
Лаврентій подавилъ вздохъ и уткнулся въ свою подушку. Черезъ нѣсколько минутъ мальчикъ приподнялся на своей лежанкѣ и взглянулъ на него.