Фабрикантъ до крови закусилъ губу. Лаврентій Молодцовъ смѣялся и мѣрно, размашисто разсѣкалъ веслами темную воду.
III.
Со времени отъѣзда Лаврентія Молодцова изъ дома его брата прошло четыре дня. Это были безпокойные, непосѣдные дни, прошедшіе въ переговорахъ, бѣганьи по торговцамъ, спорахъ и условіяхъ съ разными темными личностями, которыя жадно пересматривали продаваемые моимъ героемъ чемоданчики, саквояжи, платье, бѣлье, по десяти разъ перевертывали каждую покупаемую вещь, пристально разсматривали всю фигуру Лаврентія, какъ бы стараясь прочитать по ней величину нужды, предстоящей для молодаго человѣка, и чѣмъ мрачнѣе и печальнѣе было его лице, тѣмъ скупѣе становились эти холодныя, безцвѣтныя личности. Наконецъ все это кончилось. На Лаврентіѣ Молодковѣ осталось только необходимо нужное, двѣ пары платья, нѣсколько смѣнъ бѣлья, пальто, фуражка, кошелекъ, наполненный деньгами, и размѣстивъ все это по приличнымъ мѣстамъ своей комнатки, мой герой улегся на диванъ, наслаждаясь отдыхомъ. Онъ рѣшился не курить, не пить чаю и вообще до тѣхъ поръ, пока не найдетъ себѣ занятія, тратить сбереженную имъ небольшую сумму только на квартиру, пищу и бѣлье. Конечно все это были лишенія, но для Лаврентія Молодкова лишеніе табаку и чаю казалось слишкомъ маленькимъ лишеніемъ, о которомъ пожалуй и говорить не стоило. Ему казалось даже, что онъ слишкомъ роскошничаетъ...
А впрочемъ Лаврентію Молодкову было очень весело, когда онъ поглядывалъ на свое небольшое, независимое ни отъ кого владѣніе, состоявшее изъ дивана, служившаго въ тоже время и постелью, простаго бѣлаго стола, обтянутаго клеенкой, и двухъ стульевъ съ кожаными подушками. Сердце его наполнялось радостнымъ чувствомъ свободы и спокойствія, когда онъ сравнивалъ эту трехъ-аршинную и полутемную коморку съ высокимъ и изящнымъ покоемъ въ домѣ брата, въ которомъ онъ не могъ сѣсть на мягкій стулъ или лечь на постель безъ того, чтобы его не окружили мрачные, уродливые призраки ненавидѣвшей его жениной родни, не строили передъ нимъ злобныхъ или обиженныхъ лицъ, не грозили ему, не шептались между собой съ таинственно-зловѣщимъ видомъ и вообще всевозможными манерами не отравляли минуты его отдыха и не отгоняли сонъ отъ его изголовья. Здѣсь уже не было этихъ уродливыхъ призраковъ. Здѣсь не было людей, которые отвѣчали бы обманомъ на его откровенность, которые бы платили обидами за его труды и заботы о ихъ счастьи, которые бы до крови изъязвляли его сердце, всецѣло отданное имъ. Эти люди были теперь далеко отъ него. Вообще ему весело было. Но еще веселѣе чувствовалъ бы онъ себя, еслибы здѣсь около него находился какой нибудь другъ, человѣкъ, ради котораго онъ могъ бы работать, думать, волноваться, и совершать подвиги; а безъ подвиговъ въ пользу какого нибудь ближняго тяжело жилось Лаврентію Молодкову.
Наступала тихая, лѣтняя ночь. На дворѣ передъ растворенными окнами прыгали на доскѣ, положенной поперегъ бревна, молодыя дѣвушки, и звонко разносился по комнатѣ ихъ веселый смѣхъ. Дальше гдѣ-то ребятишки играли въ мячъ. На заднемъ дворѣ рабочіе пѣли свои родныя, заунывныя пѣсни, тоскливо, невыносимо тоскливо звучавшія среди каменныхъ богатыхъ домовъ и пыльнаго столичнаго воздуха. Уносили эти унылыя пѣсни туда, гдѣ въ эту пору необозримо зеленѣютъ луга; туда, гдѣ разстилаются желтыя нивы, гдѣ протекаютъ свѣтлыя рѣки, стоятъ озера; туда, гдѣ чернѣютъ среди зеленыхъ полей сѣрыя, бѣдныя деревни, склонившіяся надъ рѣками. Въ тѣхъ деревняхъ родились эти унылыя пѣсни и туда они уносятъ, и чужія они въ этихъ богатыхъ, большихъ городахъ. Въ этихъ городахъ поются иныя свѣтлыя пѣсни про любовь, про красоту, про славу и не нравятся городу заунывныя деревенскія пѣсни.
Тоску нагнали онѣ и на Лаврентія. Прилегъ онъ головой къ подушкѣ, прижался щекой къ ладони и тихо началъ подтягивать пѣснямъ. Унесся и онъ далеко, въ родной степной городокъ, и тихо закрылъ глаза, подтягивая пѣснямъ густымъ дрожащимъ голосомъ.
Вдругъ кто-то вошелъ въ переднюю. Въ комнатѣ было темно. Былъ праздникъ и кромѣ Лаврентія не было въ квартирѣ ни одной души. Молодцовъ торопливо зажегъ свѣчу, набросилъ на себя пальто и выступилъ за дверь всей своей длинной фигурой съ унылымъ лицемъ. Передъ нимъ стоялъ Молодцовъ старшій.
Съ полъ-минуты братья мрачно смотрѣли другъ на друга?
-- Тебѣ кого? спросилъ наконецъ Лаврентій.
-- Я къ тебѣ... по дѣлу, отвѣчалъ фабрикантъ.