Судаков поглядел в его осунувшееся лицо, в тревожные глаза, смотревшие несколько дико, и слегка качнул головой, направившись дальше, к воротам. "Эк, до чего затравили старика!.. Как бы совсем не погубили его... Бывает, не Бог знает как редко, что человек сидит-сидит так-то, понурив голову, задумывается-задумывается, да и додумывается до того, что повесится где-нибудь на чердаке или в ближнем лесу, на дереве"...
Судакову опять стало жалко Губина, еще более жалко, чем в то утро, когда портной бродил по улице из дома в дом, нигде не находя себе пристанища.
IX.
На другой день был праздник. Утром, после обедни, Судаков неожиданно явился к портному, сидевшему, задумавшись, у окна, ставни которого были закрыты.
-- Здравствуй!.. Пришел к тебе в гости... Что-то мне кажется, будто ты очень уж заскучал, сидя все один, да один, -- сказал бондарь, усмехаясь.
Маленькие глазки Губина тревожно забегали по сторонам, как перепуганные мышенята, старающиеся поскорее и понадежнее спрятаться.
-- Нет... ничего... Вот только все еще не могу... привыкнуть, -- с запинками проговорил он.
-- Только! -- с усмешкой повторил Судаков, садясь у другого окна. -- Э, брат, разве я не понимаю!.. Прожил на свете не меньше твоего... Тоже и у меня было такое-то время, что "никак не мог привыкнуть"... Помнишь ты тот год, когда у нас по всему уезду бродила горячка?
-- Как не помнить... сколько тогда людей перемерло, -- уже гораздо спокойнее отвечал Губин, видя, что речь пошла не о нем.
-- Ну, так вот... у меня тоже померли тогда и жена, и дочь... Одна за одной... точно торопились, чтобы не отстать друг от дружки... Только что похоронил одну, надо провожать и другую... Вот тогда-то я и сел в угол, как ты теперь сидишь. Тоже никак не могу привыкнуть к тому, что была у меня семья, -- жена, дочь, два сына, -- и вдруг никого не осталось. Пусто в доме! Голоса человеческого не слышно!.. А я сижу, как ты теперь сидишь; и все не могу привыкнуть к тому, что придется жить одному... Думаю, что и жить-то теперь не стоит!..