-- Что это у меня все спуталось в памяти, -- сказал Губин. -- Разве тогда уже не было у тебя твоих сыновей?
-- Не было... Старший сын еще раньше помер, а младший не то был жив, не то нет... не знал я... Как не знаю и теперь, лежит ли он давно на кладбище или сидит где в кабаке и пьет водку...
Губин сочувственно покачал головой. Младший сын Судакова был горький пьяница и, конечно, не мог жить вместе с суровым и строгим отцом, не терпевшим пьяниц, бездельников и беспутников. Старший тоже пил, хотя несколько поменьше, и умер оттого, что свалился пьяный в воду с барки.
-- И что сделалось, что сделалось с ними? -- проговорил Губин. -- Помню, еще подростками какие были они рослые, здоровенные, веселые!..
-- Что сделалось!.. Эти же псы паршивые, что накинулись теперь на тебя, переделали их по-своему!.. Трудно ли споить мальчишку! -- задрожавшим от гнева голосом отвечал Судаков, сжав кулак и указывая им в окно на улицу. -- В старое время, помню, отец пошлет меня, бывало, за водкой для какого-нибудь гостя, так потом мои же сверстники, ребятишки, не дают мне проходу: "А, ты в кабак ходишь!.. Что, хорошо там пахнет?.. Да ты, может, часто там сидишь?.." Засмеют, хоть плачь!.. А теперь?!. Мужчины, бабы, мальчишки -- все пьют... Иной мальчишка, лет четырнадцати, выпьет рюмку водки, а старается показать, что он напился пьян-распьян, еле держится на ногах. Хвастается этим!.. Нынче смеются не над тем, кто пьет водку, а над тем, кто ее не пьет!..
Совсем рассердившийся Судаков махнул рукой и встал со стула, как будто хотел уйти, чтобы не волноваться напрасно из-за того, чего ему, все равно, не переделать, но тотчас же опять сел.
-- Слушай... что я хотел тебе сказать... Принимайся-ка ты, брат, отстраиваться, -- сказал он, все еще продолжая хмуриться, но уже более спокойным и деловым тоном.
Губин тревожно замигал глазами и заерзал на стуле.
-- Право... уж не знаю... Как будто не стоит... Не для чего, -- проговорил он.
-- Как это "не для чего"?.. Да для себя!.. Ведь ты всю жизнь прожил в своем доме, привык, чтобы у тебя был свой угол. Что же тебе под старость таскаться по чужим домам?.. А потом у тебя -- дочь. Кто знает, -- помыкается-помыкается она: с места на место, потрется между чужими людьми, натерпится от них всякого горя, да и вспомнит тогда, что у нее есть свой человек, отец... есть свой угол, в котором можно отвести душу и успокоиться... Стройся, покуда нет другого дела!.. А потом, когда будет опять работа, придется тебе метаться из стороны в сторону: и работать надо, и за стройкой нельзя не присмотреть... Замучишься!..