-- Горите!.. Горит у вас! Отпирайте скорей ворота! -- раздался по всей квартире чей-то прерывистый голос, показавшийся Анюте страшно злым и грозным.
Губин чуть не свалился с кровати: Анюта стремглав бросилась на крыльцо и прежде всего взглянула на чердачок. Над ним, а также над крышей почти примыкавшего к нему соседнего строения, вздымался дым, и кое-где, сквозь щели, виднелись уже тонкие струйки пламени. Загорались два двора разом.
Город, только что начавший было засыпать, опять просыпался. Заскрипели и застучали калитки: забегали и стали тревожно перекликаться люди: зазвонил набатный колокол; послышался тяжелый стук колес едущей пожарной команды. Словно разбуженный всей этой суетней и рассерженный, что ему не дали выспаться, опять поднялся ветер, дувший весь день с утра и притихший только с наступлением сумерек.
-- Ну, ветер!.. Еще задул ветер! -- с отчаянием говорили люди в ближних к пожару улицах и, махнув рукой, шли по домам, спасать из них, что можно было спасти.
Через какие-нибудь полчаса пламя охватило уже три двора, и с каждой новой минутой приобретало все больше и больше силы, ползло в стороны, вскидывалось выше и выше кверху, перебрасывалось по ветру через улицы. Наступало царство горя и ужаса. Истерически вскрикивали и рыдали женщины, плакали дети: жалобно мычали коровы, бились лошади, упрямо не хотевшие выходить из своих помещений: тесно сбившись кучами, мотались из улицы в улицу ошалевшие овцы.
IV.
Взошло солнце; наступило утро, ясное, теплое, хотя все еще несколько ветреное. Пожар, уничтожив почти четверть города, остановился, так как идти дальше ему было некуда: спереди и с боков у него оказались две речки, а сзади расстилалось выжженное дочиста и словно выметенное обширное пространство с высившимися на нем одними только закоптелыми трубами.
Губин и его тетка, со всем скарбом, какой успели вынести из дома, приютились пока на площади, у церковной ограды. Портной все еще не пришел в себя и не был в состоянии понять, как это могло случиться, что у него вдруг не стало дома, -- дома, в котором он родился, вырос и прожил всю свою жизнь. Старуха-тетка его, погоревшая уже два раза на своем веку, была спокойнее; но она устала, не выспалась, чувствовала себя не совсем здоровой и, закутавшись с головой в большой теплый платок, уткнувшись лбом в узел с платьем, то дремала, то просыпалась и тоскливо вздыхала.
"Никогда-то ей не было покоя, нет его и на старости лет!"
Анюта не сидела с ними. Она то уходила куда-то, то приходила на минутку, и с каждым своим новым появлением смотрела все более хмурой и злой. Оказывалось, что Маня, из-за несчастного письма которой пошла вся эта история, "спятила с ума", когда увидела разбушевавшийся пожар, разревелась и стала кричать своим домашним, -- пусть ее бросят в огонь, так как это из-за нее горят люди... В огонь ее, конечно, не бросили, а обстоятельно допросили и все узнали.