-- Что же тут торчать, на площади?.. Поеду я лучше в Норск... Кстати, вон и пароход идет, -- сердито сказала отцу Анюта, тотчас же понявшая, что, чем скорее и дальше уберется она от своих сограждан, тем спокойнее будет для нее.
Отец только посмотрел на нее с некоторым недоумением и вяло махнул рукой.
-- И с чего, с чего могло загореться? -- проговорила его тетка, подняв голову с узла. -- Не от нас же. У нас вчера никто ни в сарай, ни в погреб даже и не заглядывал. Весь день стояли они заперты на замки...
Губин молчал. Анюта тоже ничего не сказала, только начала еще торопливее и сердитее укладывать вещи, которые хотела взять с собой. Старуха, опять уткнулась было лбом в узел, но через минуту снова подняла голову и сказала:
-- Не иначе, как это Аграфена Васильевна со своими жильцами всем удружила. Либо папиросу где-нибудь бросили, не затушивши, либо ходили со свечкой на чердак... Откуда больше было взяться огню?
Анюта взяла увязанные ею вещи, торопливо простилась с отцом, с бабушкой и быстро ушла, подозрительно покосившись на приближавшуюся к ним, из-за угла церковной ограды, высокую женщину в черном платье, с черным платком на голове и с ребенком на руках.
V.
Это приближалась только что помянутая теткой Губина, соседка их, Аграфена Васильевна, вдова недавно умершего мелкого уездного чиновника. Высокая, полная, она шла медленною поступью и, к тому же, еще беспрестанно останавливалась, чтобы поговорить с копошившимися около церковной ограды погорельцами. Говорила она мягким, несколько певучим голосом, полным, по-видимому, одной только глубокой скорби, но в то же время глаза ее посматривали не столько печально, сколько злобно.
Приблизившись к Губину и его тетке, Аграфена Васильевна приостановилась и отвесила им низкий, пренизкий поклон.
-- Вот вы где схоронились! -- заговорила она еще мягче и певучее, чем говорила с другими. -- А я смотрю, смотрю, -- все глаза проглядела, высматривая вас. Очень уж мне хотелось поблагодарить вас... Спасибо!.. Спасибо, дорогие соседушки! -- повторила она, отвесив новый глубокий поклон и постепенно возвышая голос. -- Облагодетельствовали до конца жизни!.. Одна только надежда и была у меня, -- на мой домик. Думала, что покуда он цел у меня, проживу как-нибудь с моими детишками, выращу их... Вот тебе и надежда!.. Сожгли надежду!.. Хоть бы уж научили меня, по крайней мере, что же теперь мне делать, с ребятишками-то на руках... Пойти наниматься белье стирать да полы мыть... или придумаете еще что-нибудь другое?.. Уж сделайте такую великую милость, -- посоветуйте!..