Так как все были убеждены, что, кроме дома, у нее остались после мужа и кое-какие деньжонки, на которые можно было выстроить новый дом, то к ее причитаниям никто не относился серьезно. Но совсем другое действие производило ее обвинение Губина и его домашних в том, что это именно они сожгли всех. Ошеломленный портной, выпучив свои бесцветные глазки, с великим недоумением посматривал то на нее, то на тетку, то на угрюмые лица собиравшихся около них других погорельцев и ничего не понимал.
-- Господь с вами, Аграфена Васильевна!.. Мы-то тут при чем?.. Сами сгорели! -- проговорил он, наконец.
-- Перекрестись, перекрестись. Аграфена! -- сказала, даже рассердившись, и его тетка. -- Не с больной ли головы сваливаешь на здоровую?.. Мы только сию минуту говорили, что не твои ли жильцы заронили куда-нибудь огонь... Откуда ему было взяться?..
Аграфена Васильевна засмеялась злым смехом, словно показывая ей свои белые, острые зубы.
-- О, да никак они в самом деле не знают, что творилось у них под носом! -- с торжеством произнесла она, видя, что может нанести им порядочно тяжеловесный удар. -- Не мои жильцы, а вы сожгли!.. У Анютки вашей было целое собрание на чердаке над погребом!.. Гостьи!.. С лампой сидели!.. Лампу разбили!.. Вот откуда взялся огонь!..
У Губина, действительно, жестоко пораженного этим неожиданным ударом, затряслись и руки, и его жиденькая, наполовину седенькая бороденка.
-- На чердаке... над погребом?.. Лампу разбили? -- растерянно повторил он, не зная -- верить или не верить этой злющей женщине, способной по одному только вдохновению взвести на человека что угодно.
-- Так точно... Уселись, изволите видеть, на этом чердаке писать письмо... нашли место!.. Разбили лампу, -- вот откуда и взялся огонь!.. Анютку эту вашу, проклятую, надо было бы, по ее заслугам, в огонь бросить... да не вдруг, не прямо, а связать ей ноги, руки да подсунуть ее поближе к горяченьким головешкам, чтобы сначала повертелась да покорчилась хорошенько... Вот что с ней следовало бы сделать! -- почти уже кричала своим певучим голоском Аграфена Васильевна, делаясь все более свирепой и чуть не страшной.
Собравшаяся на крик Аграфены, теперь уже довольно густая, толпа погорельцев, преимущественно женщин, волновалась и шумела. Две-три бабы в одно время подтверждали, что на этот раз Аграфена ничего не выдумала, а действительно, все так и происходило: обе подруги Анюты, бывшие с нею на чердаке, сознались во всем... Ахали, проклинали и грубо ругали Анюту, расписывали самыми черными красками дурные и сомнительные стороны ее характера, спрашивали: да куда она задевалась, проклятая?.. Когда же стало известно, что она благоразумно уехала из города, чуть не все разом повернулись к удалявшемуся вниз по реке пароходу, женщины, точно обезумев, грозили вслед ему кулаками, выкрикивали на воздух пожелания беглянке всяческих бед и болезней, какие только могут посетить человека...
-- А по-настоящему, нечего с нее много и спрашивать, -- вдруг заговорил закоптевший от пожарного дыма столяр, все время молча куривший трубку. -- Что она?.. Девчонка!.. Ей хоть половину уезда сжечь, так и то ничего... Разве она что строила, хозяйствовала, наживала своими трудами... или чего-нибудь понимает?.. Да ничего! Что с нее ваять?.. А кто виноват больше всего, так вот этот старый хрыч, ее батюшка... Вот кто!