XV.
На другой день Упадышева проснулась нѣсколько раньше обыкновеннаго. На дворѣ лежали еще длинныя, прохладныя утреннія тѣни,-- на травѣ блестѣла роса, въ саду весело щебетали птицы. Первое, что пришло въ голову Упадышевой, когда, она открыла глаза, было воспоминаніе о вчерашнемъ ея свиданіи съ Трофимовой. Вчера наша героиня была очень взволнована этой сценой и почти весь вечеръ продумала, какъ убѣдить эту полусумасшедшую женщину въ нелѣпости ея подозрѣній, чѣмъ доказать и ей, и другимъ, кому сдѣлается извѣстной эта исторія, что она, Упадышева, не играла и неспособна по своей натурѣ играть той роли, которую такъ упорно приписываетъ ей бѣдная жена Трофимова. Вчера Упадышева хотѣла и усердно искала средствъ оправдаться передъ всѣми, кому только извѣстно было ея имя. Сегодня она уже была далека отъ этого желанія. Какъ-то презрительно спокойно припомнила она до мельчайшихъ подробностей вчерашнюю сцену съ Трофимовой, отъ нея перешла къ самому началу своего знакомства съ этимъ замѣчательнымъ семействомъ, воскресила въ своей памяти всѣ свои разговоры съ главой дома, его наружность, привычки, наклонности, образъ жизни, а отъ него незамѣтно дошла и до другихъ людей, съ которыми познакомилась здѣсь,-- до Шестакова, Власова, Кононовыхъ, не забыла даже ни пьяненькаго чиновника, имѣющаго обыкновеніе танцевать въ неприличномъ видѣ передъ окнами неуважавшихъ его людей, ни торговцевъ, купившихъ ея имущество. Грязны и пошлы представились ей ея ближніе. Она уже и не подумала о своемъ вчерашнемъ желаніи оправдываться передъ ними въ взводимыхъ на нее обвиненіяхъ, что если бы ей дали даже средства для этого оправданія, то и тогда она не стала бы оправдываться. Въ ней совершился переломъ. Прежде она дорожила своимъ именемъ, страдала, когда на него набрасывалась кѣмъ нибудь хоть какая нибудь черная тѣнь, а теперь ей стало все равно, что бы о ней ни говорили, какъ бы на нее ни смотрѣли. Очень можетъ быть, что и въ ея жизни начался тотъ же переворотъ, который когда-то совершился въ жизни Шестакова, почти такимъ же путемъ дошедшаго до того убѣжденія, что не стоитъ думать о нашихъ ближнихъ, объ ихъ благѣ, желаніяхъ и мнѣніяхъ,-- нужно думать только о себѣ и о своемъ счастьѣ, какими бы путями и какою бы цѣною ни достигалось это счастье. Теперь пока Упадышева думала только, что не стоитъ заботиться о мнѣніяхъ нашихъ ближнихъ, теперь пока она еще не утверждала вмѣстѣ съ Шестаковымъ, что нужно думать единственно объ устройствѣ своего комфорта, не щадя для этого никакихъ усилій и пожертвованій, не избѣгая никакихъ ведущихъ къ этому путей и средствъ. Она еще не дошла до этого, но очень можетъ быть, что впослѣдствіи она приметъ и это убѣжденіе. Я не думаю, чтобы это было особенно трудно. Я знаю, и всѣ мы знаемъ, одинъ благой совѣтъ, заключающійся въ томъ, что если насъ ударятъ по одной щекѣ, то мы должны вмѣсто всякаго отмщенія подставить другую. Мы всѣ это знаемъ, и однакоже я не думаю, чтобы мы могли насчитать очень много людей, слѣдующихъ этому благому совѣту. Точно также я знаю, и всѣ мы знаемъ, что для человѣка не будетъ особенно много чести, если онъ станетъ заботиться единственно о своемъ комфортѣ, ни мало не думая о своихъ ближнихъ и нисколько не принимая въ разсчетъ ихъ мнѣнія и интересы,-- однакоже я смѣю думать, что если эти самые ближніе не будутъ ни въ грошъ ставить честь, счастье и мнѣнія одного изъ своихъ собратьевъ, то этотъ собратъ не захочетъ вторично подставлять щеку, а отмститъ своимъ ближнимъ и собратьямъ ихъ же орудіемъ, то есть перестанетъ уважать и ихъ честь, и ихъ счастье, и ихъ мнѣнія. Я думаю, что это очень печальная исторія, но я не соглашусь, если мнѣ скажутъ, что это исторіи неестественная.
Эта исторія начиналась и для Упадышевой. Она разсматривала лица, поступки и жизнь своихъ ближнихъ и не находила въ себѣ ни прежняго страха передъ ихъ судомъ, ни боязни передъ ихъ могуществомъ,-- не находила въ себѣ ничего, кромѣ презрѣнія къ этимъ людямъ. Прежде она боялась ихъ, думала, что они могутъ сдѣлать съ ней, что хотятъ, и дать ей спокойную, счастливую жизнь, и выгнать ее на улицу просить милостыни, и заставить ее броситься въ ту глубокую, прекрасную рѣку, по которой плавали ихъ суда,-- а теперь она презирала ихъ и спокойно смотрѣла на свое будущее. Странное было это спокойствіе. Она не рѣшилась ни на какой новый шагъ, не открыла никакой новой дороги, гдѣ могла бы снискивать свой насущный хлѣбъ, она не разрѣшила себѣ ни одного изъ тѣхъ средствъ и поступковъ, которые считала до этого времени непозволительными и нехорошими,-- а все-таки ей почему-то казалось, что теперь для нея открыто больше путей, чѣмъ прежде, является больше шансовъ, чѣмъ до этого дня, и потому она спокойно смотрѣла впередъ. Но если бы ее попросили указать, гдѣ же находятся эти новые пути и въ чемъ заключаются новые шансы,-- она не была бы въ состояніи сдѣлать этого. Она ни за что не смогла бы указать кому нибудь на причину своего внезапнаго успокоенія, потому что сама не знала этой причины или, лучше сказать, умалчивала о ней передъ самой собою, не сознавалась въ ней самой себѣ. Я знаю,-- она думала, что если ея положеніе останется все такимъ же безвыходнымъ, какимъ было до сихъ поръ, то она разрѣшитъ себѣ такія средства къ достиженію спокойствія и насущнаго хлѣба, какія она называла до сихъ поръ непозволительными. Я знаю,-- она думала это, но эта дума являлась въ ней не строго опредѣленнымъ рѣшеніемъ, не ясно формулированною мыслью, а скорѣе какимъ-то темнымъ предчувствіемъ далекаго будущаго, и потому-то наша героиня не могла бы сказать, что она придумала что нибудь новое, рѣшилась на что нибудь или разрѣшила себѣ какой либо новый шагъ. Она ничего не выдумала, ни на что не рѣшилась,-- она только предчувствовала, что впослѣдствіи можетъ быть сдѣлаетъ что нибудь такое, чего до сихъ поръ не позволяла себѣ дѣлать. Что такое сдѣлаетъ она,-- Упадышева не знала и не думала. Если бы теперь ей была возможность сдѣлаться любовницей какого нибудь богатаго барина въ родѣ Шестакова, она и не подумала бы воспользоваться этимъ случаемъ; если бы въ это время ей предложили выйти замужъ за любящаго ее, богатаго и не особенно сквернаго, но нелюбимаго ею господина, она не согласилась бы принять это предложеніе; но ежели бы ей сказали, что впослѣдствіи, черезъ годъ, черезъ два, она сдѣлается женой какого нибудь старика или чьей нибудь любовницей, она вѣроятно подтвердила бы, что это "очень модіетъ быть".
Она знала, что какъ скоро ступитъ на эту дорогу уступокъ передъ своею совѣстью, то она и ея ребенокъ могутъ не думать о голодѣ, болѣзняхъ, обидахъ и всякихъ матеріальныхъ лишеніяхъ -- и потому она была спокойна. Да, она была спокойна; глаза ея смотрѣли какъ-то презрительно строго, на стиснутыхъ губахъ лежала насмѣшливо-горькая улыбка, а на сердцѣ у нея было холодно-холодно, какъ будто все нѣжное, теплое, любящее, что было въ этомъ сердцѣ, вдругъ умерло и замѣнилось презрѣніемъ ко всему, горечью и насмѣшкой, такъ ярко отражавшимся на ея красивомъ лицѣ.
Все теплое, хорошее какъ будто умерло для нея въ это время. Всѣ ея старыя мечты и планы объ устройствѣ для себя дѣятельной, трудовой, подъ часъ, можетъ быть, и тяжелой нѣсколько, но все-таки чистой, свѣтлой жизни,-- оказались очень старыми, никуда негодными мечтами, которыя вѣроятно придется бросить и замѣнить новыми. Она заранѣе прощалась съ этими старыми негодными мечтами.
-- А вѣдь если бы я сдѣлалась любовницей Шестакова,-- эти люди навѣрное были бы со мной очень вѣжливы и милы,-- небезосновательно подумала она о своихъ ближнихъ и презрительно усмѣхнулась.
-- Но если бы я какъ нибудь нашла здѣсь нѣсколько уроковъ и устроила бы для себя ту трудовую жизнь, о которой мечтала, они, навѣрное, не обращались бы со мной лучше, чѣмъ обращаются теперь, опять небезосновательно подумала она.
Когда эти мысли приходили ей въ голову, она стояла у окна. Длинныя, прохладныя утреннія тѣни и блескъ росы на травѣ опять напомнили о той зеленой равнинѣ, въ которой стояла дорогая для нея могила, тонко осыпанная теперь свѣтлыми каплями росы и, какъ крепомъ, покрытая тѣнью возвышавшагося подлѣ нея дерева. Упадышевой опять пришло въ голову, что въ этой могилѣ зарыто все ея счастье. Пока живъ былъ человѣкъ, съ жизнью котораго она связала свою жизнь, она была счастлива, могла устроивать свою жизнь, какъ хотѣла, могла ставить для своей жизни какую угодно цѣль, и быстро ли, тихо ли, но могла идти къ этой цѣли. Умеръ этотъ человѣкъ, и съ нимъ умерли и спокойствіе, и независимость, и надежда на счастье и даже свобода воли. Теперь у нея нѣтъ никакой свободы воли: она хочетъ быть честной, а ее, можетъ быть, заставятъ выйти замужъ за стараго богатаго развратника, она хочетъ жить, а ее, можетъ быть, заставятъ броситься въ воду. Все можетъ быть, кромѣ того только, чтобы жизнь ея устроилась и пошла такъ, какъ ей хочется. Пока живъ былъ ея мужъ, она могла бодро и спокойно смотрѣть на жизнь. Когда она осталась одна, она чувствуетъ себя немощной, безсильной и безпомощной. Неужели же она одна не можетъ существовать? Неужели она непремѣнно должна на кого нибудь опереться, чтобы не упасть?
-- Кто же теперь будетъ служить для нея опорой, и за кѣмъ она должна будетъ слѣдовать? съ горькой ироніей спросила Упадышева.
Ей захотѣлось сегодня же сходить на кладбище. Сережа тоже имѣлъ сильное желаніе еще разъ совершить прогулку по городу, и послѣ чаю они отправились вмѣстѣ.