Было еще рано, но народъ уже сновалъ взадъ и впередъ по улицамъ. Упадышева подъ вліяніемъ размышленій, занимавшихъ ее въ это утро, не особенно мягко и дружелюбно смотрѣла на встрѣчающійся ей людъ; глаза ея глядѣли все такаю презрительно и строго, на губахъ ея лежала все таже насмѣшливая и горькая улыбка, и, странное дѣло, всѣ кто ни встрѣчался ей, всѣ давали ей на этотъ разъ дорогу. Она замѣтила это и усмѣхнулась. Будь она такою же печальною, робкою, задумчивою, какъ въ тотъ разъ, когда шла съ ребенкомъ къ Власову,-- ей никто не далъ бы дороги и всякій смотрѣлъ бы на нее съ тѣмъ нахальнымъ видомъ, съ какимъ обыкновенно смотрятъ на робкую, небогато-одѣтую, красивую женщину. Люди, какъ видно, всегда обижаютъ тѣхъ, кто желаетъ смотрѣть на нихъ, какъ на людей, и всегда склоняются передъ тѣми, кто презираетъ ихъ. Эта мысль заняла Упадышеву на нѣсколько минутъ. Потомъ она развлеклась другими предметами и забыла о ней. Ей часто встрѣчались женщины всякихъ возрастовъ, классовъ и профессій, и ей пришло въ голову, какъ существуютъ всѣ эти особы,-- опираются ли они на кого нибудь, кто ихъ кормитъ, одѣваетъ и укрываетъ отъ холода, или же находятъ возможность существовать безъ всякой посторонней поддержки. Это очень заинтересовало ее,
Вотъ бредетъ съ кожанымъ мѣшкомъ въ рукѣ смуглая бодрая старушка въ шляпкѣ, отправляющаяся, какъ видно, на базаръ за провизіей. Башмаки на ней огромные, неуклюжіе, но крѣпкіе и блестящіе, чулки мелькаютъ бѣлые, чистые, платье недорогое, но порядочное и неособенно заношенное. Держитъ она себя очень независимо: то идетъ, не обращая никакого вниманія, не торопясь, спокойно погружаясь гл" свои мысли и расчеты, то, привлеченная какой-нибудь сценой на улицѣ, на дворѣ или въ чьемъ нибудь окнѣ, остановится, постоитъ, посмотритъ, иногда вслухъ выскажетъ какое нибудь мнѣніе и потомъ опять, не торопясь, отправится дальше. Очевидно, что торопиться ей незачѣмъ, бранить ее за медленность некому, кланяться ей никому не нужно, сдерживать свои иногда рѣзкія мнѣнія она не находитъ надобности,-- и идетъ она себѣ, не смущаемая никакими жалкими думами или огорченіями, избирается новыхъ впечатлѣній, съ философскимъ спокойствіемъ созерцаетъ людскую суету и видимо наслаждается своимъ существованіемъ. Это, должно быть, бездѣтная вдова какого нибудь заслуженнаго гражданина, окончившаго свое земное странствіе и оставившаго пережившей сю подругѣ жизни пенсіонъ рублей въ восемь въ мѣсяцъ.
Вотъ и еще старушка, тоже не изъ нуждающихся. Лицо у ноя озабоченное, смиренное, жалостное и постное, но въ глазахъ ея есть нѣчто кошачье, быстрое, подозрительное и бдительное Она видимо привыкла наблюдать надъ поступками своихъ ближнихъ, проникать въ ихъ душу, испытывать ихъ совѣсть и въ тоже время прикидываться смиренною и кроткою. Она особенно громко выражаетъ свое негодованіе по поводу всякаго раздавшагося гдѣ нибудь неприличнаго слова, чрезвычайно строго, серьезно, большею частью шепотомъ говоритъ съ безпрестанно встрѣчающимися ей небогатыми знакомыми и очень униженно кланяется тоже нерѣдко проходящимъ или проѣзжающимъ мимо нея богатымъ знакомымъ. Она повидимому знаетъ весь городъ. Вѣроятно это тоже вдова, правда неимѣющая пенсіона, но опирающаяся на безчисленное множество благодѣтелей и благодѣтельницъ.
Вотъ еще третья старушка, крестьянка. Она идетъ съ бѣлой палкой въ рукахъ, съ бѣлымъ мѣшкомъ за плечами и проситъ милостыню. У ней, очевидно, нѣтъ никакой опоры, кромѣ этой бѣлой, длинной палки, которой она защищается отъ нерѣдко нападающихъ на нее собакъ.
Вотъ проѣхала въ блестящихъ дрожкахъ, запряженныхъ жирной, лоснящейся лошадью, толстая купчиха. У нея есть мужъ, который подчасъ бьетъ ее, часто ругаетъ, но все-таки считаетъ своимъ священнымъ долгомъ одѣвать ее, какъ куклу, и кормить, какъ барскую лошадь.
Вотъ выбѣжала изъ моднаго магазина блѣдная, худенькая дѣвушка и перебѣжала чрезъ улицу въ противоположную булочную. Платье на ней было простенькое, красивое,-- волосы прибраны подъ черную, новенькую сѣтку, на груди блестѣла даже какая-то брошка или булавка. Повидимому, не тяготѣла надъ этой худенькой, молоденькой дѣвушкой особенная бѣдность, и только блѣдность, да худоба этого юнаго лица краснорѣчиво говорили, что не розами усыпана дорога этой женщины. Впрочемъ, Упадышева надолго задумалась надъ вопросомъ: одна ли эта худенькая швея несетъ бремя своей жизни или въ этомъ участвуетъ еще какая нибудь другая, болѣе сильная рука. Она не рѣшила этого вопроса ни въ ту, ни въ другую сторону и остановилась на томъ, что или у дѣвушки нѣтъ никакой поддержки и есть сильная чахотка, или же она пользуется посторонней помощью и вслѣдствіе этого проживетъ нѣсколько лишнихъ лѣтъ.
Прошла мимо Упадышевой молодая, здоровая крестьянка съ босыми, запыленными ногами, промелькнула въ одномъ окнѣ заспанная пухлая барышня съ заплывшими жиромъ глазками, прошла по улицѣ торговка, тащившая за собой телѣжку съ хлѣбами, торопливо проскользнула въ переулокъ желтая, растрепанная барыня съ какими-то пугливыми глазами и испуганнымъ лицомъ,-- но наша героиня мало обращала на нихъ вниманія. Она все думала о блѣдной, чахоточной швеѣ, въ положеніи которой видѣла много сходства съ своей собственной судьбою. Правда, при появленіи босоногой крестьянки и торговки съ хлѣбами, она подумала, что вотъ живутъ же женщины и безъ всякой посторонней поддержки, можетъ быть, даже и нужды не чувствуютъ въ чьей нибудь помощи; однакоже она сильно сомнѣвалась, чтобы могла хоть съ небольшимъ успѣхомъ подвизаться на поприщѣ торговли, или такъ называемыхъ черныхъ работъ, и потому мало интересовалась этими профессіями. Ее гораздо больше занималъ вопросъ: что можетъ не позволить этой худенькой, блѣдной швеѣ сдѣлаться женой или даже просто любовницей какого нибудь дикаго, пьянаго, нѣсколько достаточнаго, но нисколько не любимаго ею господина? Очень можетъ быть, что эта дѣвушка желала бы подарить своей любовью такого человѣка, который самъ полюбитъ ее и притомъ будетъ достоинъ ея любви; очень можетъ быть, что она чувствуетъ сильнѣйшее отвращеніе ко всякой продажѣ своей любви; но если ей представятъ на выборъ -- или сохранить свою свободу и совѣсть, но за то гаснуть изо дня въ день въ механической, убивающей тѣло и душу работѣ, или продать свою любовь, свободу и совѣсть, но за то прожить остальные годы своей жизни въ нѣкоторомъ довольствѣ и спокойствіи, то что удержитъ эту бѣдную швею отъ скользкаго житейскаго шага?
А Сережа между тѣмъ уже измѣнялъ свою походку. Сначала, когда они только-что вышли изъ дома, онъ весь погрузился въ созерцаніе встрѣчающихся на ихъ пути сценъ, людей, собакъ, лошадей и домовъ разнообразнаго вида; но скоро онъ видимо началъ уставать, крѣпче взялъ руку матери, нагнулся впередъ и принялся дѣлать рѣдкіе большіе шаги.
-- Я усталъ, мама, сказалъ онъ наконецъ, безнадежно поглядывая на свои широко разставленныя и усиленно работавшія руки, которыми онъ старался, должно быть, помогать своему замедлявшемуся движенію впередъ.
Упадышева посмотрѣла на него. Лицо его, освѣщенное яркимъ, веселымъ утреннимъ солнцемъ, показалось ей такимъ худымъ, блѣднымъ, какимъ она еще никогда не видала его; вся его маленькая фигура смотрѣла такою хилою, слабенькою, больною, что у нея сжалось и заныло сердце.