-- Я хотѣлъ просить у васъ прощенія во всемъ, что я говорилъ и дѣлалъ въ тотъ вечеръ, когда быль у васъ въ послѣдній разъ, продолжалъ онъ, устремивъ все свое вниманіе на сигару и сбрасывая ногтемъ пепелъ съ нея.-- Я мало понималъ тогда, что говорилъ... Конечно, это не извиняетъ меня, можетъ быть даже еще больше обвиняетъ. Но я хочу сказать, что какъ я ни плохъ, а все-таки никогда не сдѣлалъ бы подобнаго, если бы не былъ пьянъ... Все-таки я еще не такъ дуренъ...
Упадышева ничего не отвѣчала ему. Она совершенно успокоилась уже и слушала его слова, какъ будто совершенно неотносящіяся къ ней, какъ будто пустой разговоръ совсѣмъ чужихъ для нея людей. Она даже удивлялась немного, что за охота ему пускаться въ свои извиненія и объясненія. Ей было совершенно все равно, какъ бы онъ ни смотрѣлъ на нее и чтобы о ней ни думалъ. Потомъ она вспомнила о попыткѣ вымазать ея ворота, мелькомъ взглянула на молодое, красивое, умное лицо Шестакова и опять повернулась къ рѣкѣ. На нѣсколько секундъ ея тонкія брови сдвинулись, губы сжались, въ глазахъ появилось злое, мстительное чувство. Еслибъ Шестаковъ былъ, какъ всегда, веселъ и болтливъ, она, можетъ быть, съ ненавистью смотрѣла бы на него. Но онъ казался такимъ почтительнымъ, робкимъ, раскаивающимся, что ея гнѣвъ скоро прошелъ, и она больше не чувствовала къ этому человѣку ничего, кромѣ холодной антипатіи и небольшой доли презрѣнія.
Ради характеристики Шестакова можно замѣтить здѣсь, что покушеніе на чистоту воротъ дома, въ которомъ жила Упадышева, было его дѣломъ, впрочемъ, и здѣсь онъ могъ бы точно также сказать, что онъ никогда не позволилъ бы себѣ подобнаго подвига, если бы но былъ въ тотъ вечеръ очень пьянъ. Онъ былъ очень пьянъ, Упадышева очень нравилась ему, онъ очень подозрѣвалъ, что она любитъ Карпова, и слѣдствіемъ всего этого было то, что онъ откомандировалъ своего кучера, повѣреннаго многихъ его тайныхъ дѣлъ, въ извѣстную ночную экспедицію. На другое же утро, Шестаковъ не то чтобы раскаивался въ этомъ,-- онъ раскаивался рѣдко, когда его прегрѣшеній накоплялось уже очень много, гуртомъ, такъ сказать, раскаивался,-- но находилъ, что этотъ поступокъ глупъ, грязенъ, пожалуй, даже недостоинъ его и, во всякомъ случаѣ, безполезенъ. Вчера, въ пьяномъ угарѣ, онъ разсчитывалъ, что предпринятый имъ подвигъ отниметъ у Упадышевой всякую возможность пробавляться хоть какими нибудь грошевыми уроками, быстро доведетъ ее до крайней нужды и, наконецъ, заставитъ принять его предложенія. Теперь же онъ нашелъ, что все это было очень глупо придумано. Впрочемъ, въ то время онъ не раскаивался, какъ можетъ быть не раскаивался бы въ чемъ нибудь и еще болѣе грязномъ. У него была своя очередь для наслажденія жизнью, своя очередь для раскаянія. Недѣли и мѣсяцы пролетали у него въ удовольствіяхъ, различныхъ похожденіяхъ, въ возбужденіи себя сильными ощущеніями, въ наслажденіи жизнью, казавшеюся ему въ это время веселою и занимательною, а потомъ вдругъ, точно онъ съ облаковъ сваливался, надоѣдала ему эта жизнь, казалась ему пустою, мелкою, вспоминались ему его чистыя, юношескія мечтанія, юношескія приготовленія къ великимъ подвигамъ, которые онъ надѣялся совершить, просыпалось ого, окруженное мѣдными бронями, сердце,-- и тогда каялся онъ во всѣхъ своихъ грѣхахъ, съ презрѣніемъ смотрѣлъ на самого себя и иногда тяготился жизнью. Прежде эти періоды покаянія рѣдко случались съ нимъ, но чѣмъ больше онъ жилъ на свѣтѣ, тѣмъ чаще они посѣщали его. Наслажденіе жизнью видимо начинало терять для него свою цѣну.
Здѣсь, въ городскомъ саду, куря сегодня свою сигару, онъ сидѣлъ надъ широкой рѣкой и раздумывалъ, куда бы дѣвать себя, чѣмъ бы ему заняться, какъ бы перевернуть, передѣлать свою жизнь и, наконецъ, главное, стоитъ ли еще жить, стоятъ ли вѣчно таскать по одному и тому же пути этотъ скучный Сизифовъ камень? Въ это время онъ переживалъ періодъ пресыщенія, скуки и раскаянія. Между прочими, многочисленными рѣчами онъ не забывалъ и своего поступка съ Упадышевой. Вообще ея блѣдное, прекрасное лицо, ея граціозная фигура часто являлись въ его воображеніи, ея голосъ часто раздавался въ его ушахъ и тревожилъ его совѣсть, не давалъ ему покоя. Я не смѣю сказать, чтобы Шестаковъ любилъ ее: можетъ быть это слишкомъ большое слово для его маленькаго чувства къ ней; но, во всякомъ случаѣ, онъ расположенъ былъ полюбить ее, онъ начиналъ ее любить, онъ полюбилъ бы ее, если бы нѣсколько побольше зналъ ея чувства и мысли. Теперь же онъ, можетъ быть, и не любилъ ее, но она однимъ своимъ появленіемъ могла измѣнить направленіе его мыслей. Если онъ былъ пресыщенъ жизнью, Упадышевой достаточно было явиться передъ нимъ, чтобы жизнь опять получила для него нѣкоторую цѣну. Если онъ былъ веселъ и доволенъ, достаточно было мелькнуть въ его воображеніи образу нашей героини, чтобы его веселье нѣсколько смутилось, и чтобы жизнь показалась ему нѣсколько скучноватой.
И такъ его раскаяніе передъ нашей героиней было совершенно искреннее. Правда, къ нему примѣшивался нѣсколько эгоистическій разсчеть на полученіе отъ Упадышевой прощенія, на возобновленіе знакомства съ нею... А тамъ, думалъ онъ, потомъ,-- почему знать,-- можетъ быть, удастся пріобрѣсти и дружбу этой женщины, и даже любовь. Но все-таки раскаяніе его было искреннее; онъ нисколько не преувеличивалъ, когда говорилъ, что много разъ собирался зайти къ Упадышевой, но все совѣстился.
-- Какъ вы теперь поживаете? продолжалъ онъ между тѣмъ прежнимъ, нѣсколько робкимъ, голосомъ.
-- Все также, лаконически отвѣчала Упадышева.
-- Вы тогда думали найти уроки, сказалъ онъ съ видимымъ замѣшательствомъ, и опять опуская глаза на сигару.-- Удалось вамъ это?
-- Да, я получила урокъ въ одномъ домѣ, но теперь уже потеряла его.
-- Правда, что нелегко уживаться съ нѣкоторыми господами, замѣтилъ онъ.