Упадышева съ какой-то внутренней, непонятной для нея болью смотрѣла на него. На него же смотрѣлъ и Шестаковъ.
-- Онъ у васъ кашляетъ? спросилъ онъ вдругъ.
Упадышева быстро и съ испугомъ перенесла на него свои глаза. Въ голосѣ доктора ей послышалось что-то зловѣщее.
-- Иногда кашляетъ... Но не всегда, прибавила она, стараясь какъ видно успокоить кого-то.
Шестаковъ медленно поднесъ къ губамъ сигару и все смотрѣлъ на ребенка.
-- Это вы пѣшкомъ сюда пришли? спросилъ онъ наконецъ.
-- Да, мы пошли на кладбище.
Шестаковъ покачалъ головой.
-- Это вы напрасно... Я не думаю, чтобы такія прогулки были ему полезны, сказалъ онъ, принимаясь опять за сигару.-- Слабенькій онъ. Больной, отрывисто повторилъ онъ еще, какъ будто для себя.
Упадышева пристально, внимательно смотрѣла на него, какъ бы ожидая еще чего-то, но ничего больше не дождалась. Шестакова сбило съ пути ея упоминаніе о кладбищѣ. Онъ вспомнилъ своего бывшаго школьнаго товарища, вспомнилъ свой первый разговоръ съ нимъ, по возвращеніи его въ родной городъ, и опять какой-то червякъ зашевелился въ его сердцѣ. Черезъ минуту онъ принудилъ было себя возвратиться къ больному ребенку и сейчасъ же опять сбился. Ему пришло въ голову, что вотъ представляется прекрасный случаи посѣщать Упадышеву, какъ будто единственно ради ея больнаго ребенка, быстро пріобрѣсти ея уваженіе, дружбу и наконецъ, можетъ быть, и любовь. Но пока онъ соображалъ нее это, отклонялся отъ одного предмета къ другому, поправлялся и опять сбивался, Упадышева успѣла порѣшить, что она непремѣнно обратится къ другому лекарю. Шестаковъ былъ для нея очень антипатиченъ за свои старые грѣхи передъ нею и за ея собственные прошлые промахи передъ нимъ.