Впослѣдствіи, когда онъ вспоминалъ этотъ разговоръ, онъ казался ему очень страннымъ. Выходило такъ, что какъ будто бы онъ совѣтовалъ Упадышевой умереть, или во всякомъ случаѣ объяснялъ ей, что ея долгъ велитъ ей умереть. Однакожь, въ это время онъ считалъ своею непремѣнною обязанностью возражать противъ мнѣній, высказываемыхъ ею.
-- Въ работѣ, въ сознаніи, горько повторила Упадышева. А если работа его вознаграждается только болѣзнями и нищетой? А если сознаніе чистоты приноситъ ему только горечь и желчныя мысли, что чѣмъ больше этой чистоты -- тѣмъ больше лишеній, и чѣмъ больше человѣкъ дѣлаетъ уступокъ -- тѣмъ спокойнѣе его жизнь. Гдѣ же тутъ счастье? Гдѣ оно? Что дѣлать, если на выборъ дается -- или умереть, или уступать?
-- Умереть, отвѣчалъ Карповъ.
-- А если все-таки хочется жить?
-- Людямъ, подобнымъ вашему мужу, честь дороже жизни...
-- Но вѣдь хочется жить -- поймите это. Вѣдь смерть страшна. Кто можетъ безъ боли подумать, что ему скоро придется разстаться съ свѣтомъ этого дня, говорила она. указывая рукой въ окно,-- не увидѣть больше этого свѣта, не дышать больше этимъ воздухомъ?
-- Есть люди, для которыхъ все это второстепенное дѣло, отвѣчалъ онъ.
Она молча смотрѣла на него.
-- И такъ, умирать этимъ бѣднякамъ, про которыхъ я говорю? спросила она потомъ.
-- Если нельзя жить честно,-- то умирать...