Сдѣлалось ему при этомъ какъ-то тяжело и неловко, мелькнула въ немъ горькая мысль, что онъ началъ стариться и вдохновеніе покидаетъ его, но все-таки кончилъ онъ тѣмъ, что прописалъ какія-то капли отъ кашля и затѣмъ вышелъ изъ комнаты далеко не съ такимъ свѣтлымъ лицомъ, съ какимъ входилъ сюда. Сдѣлавъ нѣсколько шаговъ по двору, онъ вдругъ опять воротился въ комнату и сказалъ Упадышевой, что прописанное имъ лекарстно само по себѣ не важно и преимущественное вниманіе нужно обращать на жизнь ребенка: беречь его отъ простуды, доставлять ему умѣренное движеніе на воздухѣ, ничѣмъ не утомлять его и т. д.
-- Но скажите мнѣ, скажите правду, что съ нимъ, не опасная ли его болѣзнь? еще разъ спросила Упадышева умоляющимъ голосомъ.
-- Я думаю, что бояться нечего, отвѣчалъ онъ, повертывая изъ стороны въ сторону крышку своей табатерки и пристально смотря на нее.-- А вотъ мы побольше познакомимся съ нимъ, увидимъ,-- тогда и скажемъ навѣрное, скоро мы совсѣмъ поставимъ его на ноги, закончилъ онъ, какъ-то особенно кивнувъ головой.
Не смотря на свою ворчливость, онъ былъ на самомъ дѣлѣ человѣкъ доброй души и хорошій семьянинъ. Года три тому назадъ у него умеръ ребенокъ-сынъ и съ тѣхъ поръ онъ не могъ безъ жалости и боли смотрѣть на страданія дѣтей; съ тѣхъ поръ онъ часто, сидя надъ кроваткой умирающаго ребенка, испытывалъ горькое сознаніе своего безсилія. Передъ страданіями большихъ людей имъ большею частью былъ довольно равнодушенъ, но маленькіе люди всегда умѣли тронуть его старѣвшее и черствѣвшее сердцо.
Его посѣщеніе не особенно утѣшило Упадышеву. Его нерѣшительные отвѣты, его задумчивость, его непонятная для нея нѣсколько грустная нѣжность съ Сережей,-- все это навѣяло на нее тоску и то тяжелое чувство, которое одни называютъ предчувствіемъ, другіе -- опасеніемъ и боязнью за будущее. Тяжело, душно, тѣсно сдѣлалось ей. Средствъ къ существованію нѣтъ, жизнь представляется ей какой-то грязной, тяжелой исторіей, единственное существо, которое было для нея дорого и близко готовится повидимому оставить этотъ міръ грязи, плача и хохота. Ей вдругъ сдѣлалось какъ-то страшно, что, можетъ быть, ея сынъ въ самомъ дѣлѣ умретъ, и она останется одна, совсѣмъ одна. Она съ ужасомъ и съ мольбой взглянула на ребенка. Онъ сидѣлъ на диванѣ и, подражая манерамъ лекаря, щупалъ свой собственный пульсъ.
-- Онъ вотъ такъ дѣлаетъ, сказалъ онъ, замѣтивъ, что мать смотритъ на него, и немного пригнулъ голову, какъ будто слушая, что дѣлается въ этой рукѣ.
Потомъ онъ медленно покачалъ головой, опять таки подражая доктору, досталъ изъ кармана воображаемую табатерку, повертѣлъ ея крышку, понюхалъ табаку и затѣмъ задумался, лукаво посматривая на мать. Задумался онъ уже не изъ подражанія лекарю, а самъ по себѣ задумался. Это была одна изъ его особенностей, что онъ чрезвычайно быстро переходилъ изъ самаго оживленнаго разговора или дѣйствія къ самой глубокой задумчивости. Запускалъ ли онъ на дворѣ маленькаго бумажнаго змѣя,-- вдругъ, послѣ усердныхъ хлопотъ, онъ неожиданно садился на траву и мечталъ, что хорошо бы было сдѣлать много большихъ змѣевъ, привязать къ нммъ длинные и широкіе хвосты не изъ мочала, а изъ красныхъ или черныхъ лентъ и запустить эти змѣи высоко, такъ высоко, чтобы весь міръ могъ ихъ видѣть и любоваться на ихъ извивающіеся красивые хвосты. Затѣмъ его посѣщалъ вопросъ, что если запустить змѣй подъ самые облака и что если оборвется нитка, на которой онъ летаетъ, то куда онъ упадетъ и упадетъ ли онъ куда нибудь, а не будетъ ли все летѣть, летѣть надъ землей на удивленіе всему свѣту?
Въ послѣднее время его начала почему-то занимать мысль о смерти. Какъ она запала въ него,-- это неизвѣстно. Неизвѣстно также и то, на чемъ онъ основывался въ своихъ размышленіяхъ объ этой таинственной гостьѣ, но во всякомъ случаѣ онъ пришелъ къ твердому убѣжденію, что смерть -- это фантастическое безобразное существо въ лохмотьяхъ, которое уводитъ слабыхъ дѣтей и слабыхъ большихъ людей въ какіе-то лѣса или пещеры и ни за какія сокровища не выпускаетъ ихъ оттуда повидаться съ родными. Сережа твердо вѣрилъ, что если смерть возьметъ его, то онъ непремѣнно обманетъ ее, прибѣжитъ къ матери повидаться, утѣшитъ со и затѣмъ опять убѣжитъ обратно, такъ чтобы смерть и не замѣтила его кратковременнаго отсутствія. Прежде его смущало то, что онъ не въ состояніи будетъ убѣжать, потому что очень скоро устаетъ; но сегодня ему неожиданно пришло въ голову, что въ жилищѣ смерти онъ можетъ отыскать своего отца, сообщить ему свой планъ, и тогда отецъ будетъ на рукахъ приносить его къ матери повидаться.
Теперь онъ рѣшился сообщить матери свой вполнѣ отдѣланный планъ и съ величайшимъ удивленіемъ увидѣлъ, что она, вмѣсто всякихъ похвалъ его изобрѣтательности или какихъ нибудь возраженій противъ его проэкта, поднесла руку къ глазамъ, прижала его къ своей тяжело подымавшейся груди и заплакала. Такъ Сережа и не узналъ, одобряетъ ли она его планъ и нѣтъ ли въ немъ какихъ нибудь упущеній.
Вскорѣ послѣ этой маленькой сцены пришелъ Починковъ. Едва только вступилъ онъ въ комнату, какъ Упадышева уже замѣтила, что въ немъ, въ его лицѣ, движеніяхъ и взглядѣ есть нѣчто странное, такое, чего она прежде никогда въ немъ не замѣчала. Румянецъ на его лицѣ былъ сильнѣе обыкновеннаго, глаза были немного красны, рука его показалась ей чрезвычайно горячей, точно будто онъ весь былъ въ жару. И взглядъ у него былъ нехорошій,-- угрюмый, мрачный, прятавшійся отъ встрѣчи съ ея глазами.