Но когда онъ смотрѣлъ на нее такимъ образомъ, апатія на лицѣ его все больше и больше смѣнялась глубокой тоской, и съ этой тоской, какъ будто прощаясь съ Упадышевой, какъ будто не имѣя силъ оторваться отъ нея, онъ смотрѣлъ на ея лицо, на ея густые волосы, на ея блѣдную руку, подпиравшую бѣлый, гладкій лобъ.
-- Уѣзжаете? повторилъ онъ.-- Или еще не рѣшились, думаете еще здѣсь подождать удачи? прибавилъ онъ, но получая отвѣта и на вторичный свой вопросъ.
-- Да, я совсѣмъ не знаю что дѣлать; не могу придумать, отвѣчала она.-- Если бы я была одна, если бы одна была, я ни на минуту бы не задумалась...
-- Тогда конечно совсѣмъ другое дѣло.... И что вамъ тамъ въ Петербургѣ? Вы думаете, тамъ лучше будетъ чѣмъ здѣсь? Вѣдь можетъ быть, что и хуже будетъ. И очень можетъ быть. Вы думаете работу, мѣсто тамъ достанете? Положимъ, такое ваше великое счастье будетъ, что достанете. Чтоже изъ этого? Какую такую вы работу найдете? Грошовую... Какая такая работа есть? Все грошовая.. Будетъ вамъ трудно, тяжело, ребенокъ безъ призору будетъ, не услышитъ веселаго, привѣтливаго слова, потому что подлѣ него будетъ все нужда да забота, а, можетъ быть, вамъ и дома-то не придется бывать. А тамъ болѣзнь придетъ... Что же тогда-то будетъ, какъ вы начнете болѣть и чахнуть?
-- Я еще здорова и сильна, замѣтила Упадышева.
-- И надѣетесь вы, что еще долго будете здоровы и сильны? Думаете, что заботы и черные дни не сокрушатъ и здоровье ваше, и силу, и красоту? Не сокрушатъ, вы думаете? Недолго будете вы наслаждаться здоровьемъ, очень недолго... Ну и онъ, продолжалъ Починковъ, указывая глазами на Сережу,-- вѣдь онъ больной, совсѣмъ больной, хилый...
-- Вы тоже находите? быстро и съ испугомъ спросила она.
-- Кто же не увидитъ этого? Онъ вѣдь видимо таетъ... Ну ему ли нести вмѣстѣ съ вами тѣ лишенія, на которыя вы идете? Ему ли? Посмотрите вы на него...
Упадышева невольно взглянула на ребенка. Онъ сидѣлъ на полу надъ шахматными фигурками и занятъ былъ какими-то глубокими размышленіями, неподвижно созерцая своихъ новыхъ собесѣдниковъ, которые, не смотря на свои костяныя груди и головы, говорили ему очень многое, спрашивали его и въ свою очередь отвѣчали на его вопросы. Лобъ его сморщился, лицо было блѣдное, усталое, скрещенныя калачикомъ ноги казались такими худыми, тонкими. Дѣйствительно, трудно было думать, чтобы маленькое, слабое существо могло вынести какія либо лишенія и невзгоды.
-- Сегодня былъ у насъ докторъ... Я просила посмотрѣть его, тихо сказала наконецъ Упадышева.