Къ полудню Упадышева уже совсѣмъ устроилась на новомъ мѣстѣ. Къ вечеру, на минуту, зашелъ къ ней Починковъ. Онъ принесъ Сережѣ въ подарокъ на новоселье отличные сапоги съ красной обшивкой, предназначенные спеціально для прогулокъ въ саду и привелъ въ его полную собственность толстаго чернаго щенка. Сапоги Сережа отдалъ матери съ лаконическимъ замѣчаніемъ, что онъ будетъ въ нихъ завтра гулять, а на собаку онъ обратилъ всю свою дѣтскую нѣжность и заботливость и немедленно принялся за приготовленіе для нея постели.
-- Мнѣ хотѣлось бы, чтобы этотъ домикъ былъ для васъ надежнымъ убѣжищемъ, сказалъ Починковъ Упадышевой.-- Можетъ быть когда нибудь вамъ наскучитъ здѣсь жить. Можетъ быть, вы захотите когда нибудь уѣхать отсюда попытать счастья; и если опять встрѣтите одно горе да неудачи, такъ пускай у васъ будетъ убѣжище, въ которомъ можно и отдохнуть, и съ силами собраться.
Упадышева искренно и тепло благодарила его. Но тяжело было у нея на сердцѣ; горекъ и черствъ былъ ей чужой хлѣбъ, и холодомъ вѣяло на нее отъ стѣнъ гостепріимнаго, но чужого дома. Ей казалось, что она закабалила себя Починкову, продала ему свою жизнь и волю. Она находила его добрымъ и честнымъ человѣкомъ, но думала, что гораздо лучше было бы, еслибъ она могла смотрѣть на него не какъ на какого-то покровителя, а какъ на хорошаго знакомаго или добраго друга.
А Починковъ рѣдко показывался къ ней, и всякій разъ его посѣщенія были не продолжительнѣе этого первого его прихода въ ея новое жилище. Казалось, онъ избѣгалъ ее. Дня черезъ два послѣ ея переѣзда въ его домъ онъ уѣхалъ въ деревню и пробылъ тамъ около недѣли. Когда онъ возвратился, Упадышева не могла не замѣтить, что онъ очень похудѣлъ, постарѣлъ, сѣдина ярко заблестѣла въ его темныхъ волосахъ, прежній легкій румянецъ только изрѣдка показывался на его щекахъ, а умные, задумчивые глаза его начали смотрѣть еще мрачнѣе и нерѣдко въ нихъ свѣтилась какая-то презрительная насмѣшка, гордость и даже дерзость. Въ рѣчахъ его начала иногда просвѣчивать таже презрительная насмѣшка надъ всѣмъ: надъ людскою жизнью, надъ горемъ и радостями людей, надъ ихъ идеями, надъ тѣмъ, чего они боятся, и надъ тѣмъ, въ чемъ они ищутъ утѣшенія. Казалось, что въ немъ происходила или произошла уже какая-то жестокая внутренняя борьба, которая ничего въ немъ не пощадила, ничего не оставила кромѣ боли и обезображенныхъ призраковъ того, что нѣкогда жило въ немъ и наполняло его существованіе. Вмѣстѣ съ этимъ перемѣнился онъ и въ отношеніяхъ къ Упадышевой. Ей раза два показалось, что онъ уже не боится, какъ прежде, малѣйшей тѣни намека на его любовь къ ней, ей показалось, что онъ уже не запрещаетъ себѣ подолгу смотрѣть на нее, точно любуясь ея лицомъ, ея движеніями. Но онъ все-таки избѣгалъ долгихъ разговоровъ съ нею и рѣдко показывался въ ея комнатахъ. Иногда онъ приносилъ какую нибудь книгу для нея, иногда приходилъ звать Сережу въ садъ и сейчасъ же уходилъ. За то съ Сережей онъ рѣдко разлучался. Или они занимались чѣмъ нибудь на дворѣ, или гуляли въ саду, или же наконецъ ребенокъ сидѣлъ въ кабинетѣ Починкова. Изрѣдка только бывали какіе то таинственные дни, когда Починковъ вдругъ изчезалъ куда-то на цѣлыя сутки или же запирался съ утра до вечера въ своей комнатѣ, и Сережа на всѣ свои просьбы допустить его къ больному, получалъ отъ его угрюмой и злой въ эти дни старухи -- кухарки неумолимый отвѣтъ, что баринъ болѣнъ, спитъ и никому нельзя безпокоить его. Упадышева подозрѣвала, что Починковъ пьетъ и тоже какъ-то притихала, задумывалась и была очень печальна въ эти дни. Должно быть ей приходило въ голову, что она и до сей поры играетъ очень большую роль въ жизни этого человѣка и совершенно противъ своей воли внесла въ его существованіе много страданій. Ей казалось почему-то, что до встрѣчи съ нею, даже до самого послѣдняго времени, до того дня, когда она объявила ему, что думаетъ уѣхать изъ этого города, Починковъ не прибѣгалъ къ вину,-- но когда онъ увидѣлъ, что она уходитъ, ускользаетъ отъ него, уноситъ за собой его послѣднюю надежду на послѣднее счастье въ его потухающей жизни, когда онъ задумалъ проститься съ этой надеждой,-- тогда онъ не выдержалъ и не смогъ перенести своей сердечной боли. Такъ она думала о немъ и ей было жаль его, ей хотѣлось иногда сказать ему что нибудь теплое, любящее, утѣшительное, снять съ него хоть часть его страданія.
-- Зачѣмъ мы такъ часто болѣете, съ упрекомъ сказала она одинъ разъ, на другое утро послѣ цѣлаго вечера, проведеннаго имъ въ своей комнатѣ.
Онъ поднялъ свое блѣдное лицо и пытливо, подозрительно посмотрѣлъ въ ея добрые, прекрасные глаза. Потомъ онъ зло и горько засмѣялся.
-- Старюсь, сказалъ онъ,-- старюсь. Старости только и остается что болѣть, прибавилъ онъ, и много горечи и отчаянія послышалось въ звукахъ его голоса.
-- Старость? съ изумленіемъ повторила Упадышева.-- Въ сорокъ лѣтъ старость?
Слова ли эти или тонъ, которымъ они были сказаны, только что-то поразило Починкова. Онъ съ недоумѣніемъ вопросительно посмотрѣлъ на молодую женщину, потомъ медленно, съ тѣмъ же недоумѣніемъ опустилъ свои глаза и задумался. Вѣроятно, онъ недовѣрчиво спрашивалъ самого себя; неужели онъ не кажется ей старикомъ?
-- Нѣтъ, не въ сорокъ, наконецъ сказалъ онъ тихо, вполголоса, точно будто все еще въ недоумѣніи.-- Не въ сорокъ, повторилъ онъ вставая и забросивъ назадъ свои сѣдѣющіе волосы.-- Года черезъ два мнѣ пробьетъ полвѣка.