-- Но неужели, неужели вы не находите за собой ничего, совсѣмъ ничего? невольно спросила Упадышева.
-- А вы думаете, много найдется такихъ людей, которые въ мои лѣта находятъ за собой что нибудь?
-- И однѣ только ошибки? повторила она еще разъ, какъ будто все сомнѣваясь, что достаточно ясно понимаетъ его слова.-- Положимъ, молодость ваша такова, что вы не можете помянуть ее добромъ,-- но потомъ...
Громко загремѣвшій надъ ихъ головами громъ заглушилъ ея послѣднія слова. Починковъ засмѣялся холоднымъ, неестественнымъ смѣхомъ, какимъ человѣкъ смѣется только надъ своими собственными непоправимыми ошибками, испортившими всю его жизнь,
-- Въ молодости-то еще можетъ быть и найдется что нибудь, о чемъ можно вспомнить и вздохнуть, отвѣчалъ онъ,-- ну а потомъ...
Онъ опять засмѣялся тѣмъ же смѣхомъ. Потомъ всталъ, подошелъ къ окну, посмотрѣлъ въ садъ, въ которомъ стоялъ гулъ вѣтвей и ропотъ дождя, заглушаемый изрѣдка громомъ,-- и потомъ прислонился къ печкѣ напротивъ Упадышевой.
-- Былъ у меня одинъ знакомый,-- чиновникъ, недоучившійся семинаристъ, заговорилъ онъ, заложивъ руки въ карманы.-- Онъ все мечталъ сдѣлаться писателемъ, славу пріобрѣсти. Написалъ онъ много, но напечатать ничего не удалось, такъ и умеръ. Онъ иногда показывалъ мнѣ свои сочиненія. Одно мнѣ пришло вотъ теперь на память. Это нѣчто въ родѣ сказки, святочнаго разсказа... Описывается тамъ одинъ ученый. Мелькомъ, въ видѣ предисловія, разсказывается о его дѣтствѣ,-- говорится, что онъ былъ мальчикъ неблестящихъ способностей, такъ себѣ, но за то смирный, работящій, прилежный Въ школѣ онъ не то, чтобы очень любилъ заниматься науками, но все-таки, единственно изъ желанія быть добрымъ и прилежнымъ мальчикомъ, корпѣлъ надъ своими книгами и тетрадками до того, что даже нѣсколько поразстроилъ свое здоровье. Высохъ и зачерствѣлъ мальчикъ... Затѣмъ передъ нами открывается уже кабинетъ ученаго. Это все тотъ же зачерствѣвшій мальчикъ уже ученымъ сдѣлался. Кабинетъ его мрачный, тихій, сырой, заваленный книгами, древними рукописями. Кругомъ тишина могильная. Ни жены нѣтъ у ученаго, ни дѣтей, ни собаки, ни даже цвѣточка на окнахъ,-- окружаютъ его только запыленныя бумаги, да книги, изъѣденныя червями. Никто къ нему не приходитъ, не услышите въ этомъ домѣ ни смѣха веселаго, ни рѣчи живой, громкой, никогда, ни откуда не приносятъ сюда писемъ. Изрѣдка только покажется въ кабинетѣ полуживая, полумертвая старуха, кухарка съ щеткой или съ подносомъ, да и это полу-живое существо не говоритъ ничего кромѣ "обѣдъ готовъ" да "чай принесла" или "свѣчей больше нѣту." Душно въ этомъ домѣ, тяжело... Самъ хозяинъ уже совсѣмъ изсохъ, совсѣмъ состарѣлся: волосы повыпали, лицо сморщилось и пожелтѣло, глаза потускли и голосъ дребезжитъ. Ему ужь за пятьдесятъ лѣтъ... Половину своей жизни онъ провелъ какъ за-живо погребенный, между своими книгами,-- все объяснить старался, для пользы человѣчества, въ какомъ вѣкѣ и въ которомъ году была написана какая-то легенда о какой-то бабѣ, содержавшей въ себѣ бѣса... Изслѣдованія объ этомъ дѣлалъ и книгу писалъ. Въ этомъ и прошла лучшая пора его жизни... Наконецъ на пятидесятомъ году заболѣлъ онъ. Пробовалъ перемочься, оттерпѣться -- нѣтъ, не дѣлается лучше. Пришлось позвать доктора. Докторъ прописалъ лекарство, посовѣтовалъ ему дѣлать побольше движенія, почаще дышать воздухомъ. Лекарство ученый принялъ, но движеніе и воздухъ не были ему по сердцу. Отъ лекарства сдѣлалось ему немного получше и онъ опять принялся за свои изысканія. Такъ и пошла было опять его жизнь какъ заведенное колесо; но тутъ случился какой-то праздникъ или какое-то событіе,-- цѣлый день, не умолкая, звонили колокола. Тоску нагналъ на него этотъ звонъ: сядетъ ученый за работу, а колокола такъ и загудятъ еще громче и разгонятъ его мысли; походитъ онъ по комнатѣ, какъ будто бы успокоится, сосредоточится въ самомъ себѣ, опять сядетъ за работу, а звонъ колокольный какъ нарочно, какъ подсмѣиваясь надъ нимъ, опять прорвется въ комнату и разгонитъ его спокойствіе. Наконецъ, къ вечеру онъ потерялъ все свое терпѣніе, вспомнилъ совѣтъ доктора и рѣшился выйти на улицу. Была зима. Фонари горѣли по обѣимъ сторонамъ улицы, народъ толпился. Ученому пришло въ голову, что вотъ еще года два пройдутъ, окончитъ онъ свою многолѣтнюю работу и тогда весь этотъ людъ будетъ съ уваженіемъ смотрѣть на него, его имя будетъ перелетать отъ одного человѣка къ другому и всѣ будутъ указывать на него. Замечтался онъ такимъ образомъ и свернулъ въ глухой переулокъ. Здѣсь народу ни души не было. Но вотъ откуда-то вышелъ шарманщикъ и вдругъ заигралъ какую-то заунывную пьесу. Глубоко поразили ученаго эти мелодичные, печальные звуки,-- давно онъ ихъ не слышалъ. Остановился онъ, стоялъ и слушалъ. Остановился и шарманщикъ. Когда онъ кончилъ, ученый далъ ему денегъ, затѣмъ спросилъ о чемъ-то, потомъ о другомъ спросилъ, и мало-по-малу завязался между ними разговоръ. Шарманщикъ говорилъ, что онъ болѣнъ, что жена у него тоже при смерти больна,-- простудилась, пѣвши на морозѣ, дѣти сидятъ голодные. Ученый мало вѣрилъ ему, но находясь подъ какимъ-то обаяніемъ, вздумалъ посѣтить жилище шарманщика. Пошли. Но въ этомъ жилищѣ представилась ему такая ужасающая картина нищеты, голода, человѣческихъ страданій, что онъ какъ будто съ неба свалился на землю. Мать семейства умирала, дѣти просили ѣсть, стѣны были мокрыя, холодно были,-- все кругомъ синія, чахлыя лица, вездѣ лохмотья. Сердце нашего ученаго перевернулось и облилось кровью. Вышелъ онъ, пошелъ дальше. Заговорила съ нимъ несчастная падшая женщина. Онъ отнесся было къ ней съ высокомѣрнымъ презрѣніемъ и отвернулся. Пройдя нѣсколько шаговъ, онъ услышалъ, что что-то упало. Это упала та самая женщина. Онъ привелъ ее въ чувство, отвезъ ее въ ея квартиру и здѣсь увидѣлъ, что падшее созданье цѣной своей чести содержитъ больного отца, маленькаго брата и сестру. Здѣсь онъ опять увидѣлъ болѣзни, голодъ, отчаянную борьбу человѣка съ подавляющей его нищетой. И опять пошелъ онъ дальше. На каждомъ шагу попадались ему нищіе, падшія созданья, пьяные люди, больные люди, люди въ лохмотьяхъ. Видѣлъ онъ израненныхъ, больныхъ лошадей, падавшихъ на мостовую, слышалъ кругомъ себя брань, грубыя, ожесточенныя рѣчи и стало ему какъ-то совѣстно думать о своемъ трудѣ. Люди хлѣба просятъ,-- а онъ готовитъ имъ изслѣдованіе о легендѣ. Они протягиваютъ руки за милостыней, молятъ о помощи, а онъ роется въ архивной пыли. Дошелъ имъ до театра, когда-то, чуть ли еще не въ дѣтствѣ, онъ былъ здѣсь. Теперь ему захотѣлось стряхнуть съ себя овладѣвшую имъ тоску и потому онъ взялъ билетъ. Занялъ онъ свое мѣсто, осмотрѣлся. Уже блескъ залы, звуки настраиваемыхъ инструментовъ запахъ духовъ, блескъ нарядовъ -- пробудили въ немъ теплыя и вмѣстѣ грустныя чувства. Недалеко отъ него въ ложѣ сидѣла группа дѣтей,-- онъ долго, долго смотрѣлъ на нихъ и губы его все больше и больше дрожали. Вспомнилъ онъ свое дѣтство, подумалъ о теперешнемъ одиночествѣ. Занавѣсъ поднялся, наступила тишина и вотъ, среди этой тишины, раздалось женское пѣніе. Взглянулъ онъ на пѣвицу и опустилъ глаза на свои изсохшія, стариковскія руки. Красота этой пѣвицы, голосъ ея, волновавшій его сердце, волшебная обстановка,-- все это точно ядъ вливало въ его грудь. Не вынесъ онъ и ушелъ изъ театра къ себѣ домой, въ свой тихій, какъ могила, кабинетъ. И дома не сдѣлалось ему лучше. Противны ему казались книги, противны стѣны, все противно. Захотѣлось ему жить,-- а жизнь ужь прошла. Пробовалъ онъ брести по старой дорогѣ,-- приняться опять за работу, да и она сдѣлалась ему противна. Съ этого дня онъ сильно заболѣлъ, въ постель слегъ и до самой, говорятъ, смерти жаловался, что и свою жизнь погубилъ и другимъ ничего не далъ...
Починковъ замолчалъ. Упадышева посмотрѣла на него. Онъ неподвижно, спокойно стоялъ, заложивъ руки въ карманы, и съ усмѣшкой смотрѣлъ на нее, точно будто спрашивая, что она скажетъ на счетъ этого разсказа.
-- Странная исторія, произнесла задумчиво Упадышева.
-- Когда я прочиталъ ее, точно также подумалъ, что странная и мало правдоподобная сказка, отвѣчалъ Починковъ; -- но теперь вотъ пришлось сознаться, что въ этой сказкѣ много и много правды.