Таялъ онъ изъ часу въ часъ. Скоро наступилъ наконецъ и тотъ день, когда ребенокъ, съ величайшимъ удивленіемъ и съ немалою печалью, увидѣлъ, что его исхудавшія ноги рѣшительно не хотятъ служить ему, что его слабыя руки не смогли бы и мухи убить. Печаленъ и серьезенъ лежалъ онъ въ этотъ вечеръ на постели и глубоко задумался надъ чѣмъ-то. Глаза его устремлены были на окно, надъ которымъ нависли вѣтви деревьевъ. Можетъ быть, думалъ онъ, что когда же наконецъ можно будетъ ему идти въ садъ, и зачѣмъ онъ болѣнъ теперь, когда въ саду еще тепло и хорошо, и трава на лугу поднимается все выше и выше, такъ что скоро могла бы вѣроятно закрыть его съ ногъ до головы.
Зачѣмъ, если ужь непремѣнно нужно болѣть,-- то зачѣмъ эта болѣзнь не пришла къ нему тогда, когда лежитъ вездѣ снѣгъ или когда по цѣлымъ недѣлямъ льетъ дождь. Ему приходила въ голову и мысль о смерти, но не смерть печалила его Что ему была смерть? Чѣмъ она могла испугать его? Размышлялъ онъ иногда, что если она и придетъ къ нему и возьметъ его, то что же изъ этого выйдетъ? Сдѣлаетъ ли она изъ него воду, цвѣтокъ ли выроститъ, пуститъ ли она его возлѣ маленькаго облака по голубому небу или другое что нибудь выдумаетъ? Если воду сдѣлаетъ, то онъ вѣчно можетъ гулять за-городомъ, если цвѣтокъ, то онъ будетъ жить въ какомъ нибудь саду, можетъ быть, въ томъ самомъ, который растетъ подъ окнами его матери,-- если облако, то онъ постоянно будетъ смотрѣть съ своей высоты на суетню людей и можетъ высматривать между ними своихъ знакомыхъ... Конечно, ему можетъ быть сдѣлается наконецъ скучно безъ матери, Починкова, Карпова, но вѣдь они наконецъ придутъ же къ нему, непремѣнно всѣ придутъ. Чѣмъ же смерть могла пугать его? Его пугала болѣзнь, скучная, досадная болѣзнь, которая отняла у него ноги, не велитъ отворять окна въ садъ и дѣлаетъ такими молчаливыми всѣхъ, кто ни придетъ къ нему.
Починковъ сидѣлъ около его постельки. Упадышева работала нѣсколько въ отдаленіи отъ нихъ, у стола. Она очень похудѣла въ эти немногіе дни. Лицо у нея сдѣлалось какое-то холодное, на губахъ часто показывалась горькая улыбка, на бѣломъ, какъ мраморъ, лбу почти никогда не расправлялась глубокая морщинка между бровей,-- точно будто непрестанно совершалась въ нашей героинѣ тревожная, усиленная, внутренняя работа, которая производила однѣ только грустныя, горькія, безотрадныя мысли и не создала ни одной утѣшительной?
Было въ комнатѣ полное молчаніе. Починковъ уже давно сидѣлъ здѣсь. Онъ нѣсколько раза, заговаривалъ съ Упадышевой то объ одномъ, то о другомъ предметѣ, и всякій разъ получалъ отъ нея короткіе, односложные отвѣты, всякій разъ разговоръ прерывался. Наконецъ онъ вздохнулъ и надолго замолчалъ. Онъ ждалъ, что она заговоритъ съ нимъ, обратитъ вниманіе на его грусть, но она молчала. Послѣ ихъ послѣдняго разговора въ саду прошло не больше недѣли, а ужь опять на взошедшее тогда для Починкова солнце начала надвигаться какая то черная туча. Онъ провелъ обоими руками по лицу, по глазамъ и принялъ свое всегдашнее положеніе,-- облокотился на колѣни и положилъ голову на руки. Когда у него не легко было на сердцѣ, когда его посѣщали невеселыя мысли,-- онъ всегда сидѣлъ такъ, точно будто голова его невольно склонялась ниже и ниже -- падала.
-- И скоро ли я выздоровѣю? съ досадой спросилъ ребенокъ.
-- Скоро, отвѣчалъ Починковъ не шевелясь.
-- И не умру?
Починковъ молчалъ.
-- Умру? повторилъ ребенокъ.
Починковъ выпрямился и облокотился на его изголовье.