-- Зачѣмъ умирать, отвѣчалъ онъ.-- Развѣ смерть стучалась къ тебѣ?
-- А она стучится? Какъ стучится?
-- Въ дверь стучится, иногда въ окно...
Сережа вспомнилъ, что еще не очень давно позднимъ вечеромъ стучалась къ нимъ желѣзной задвижкой старуха -- кухарка.
-- И придетъ? спросилъ онъ.
-- Нѣтъ, только скажетъ -- къ кому она пришла и уйдетъ. Развѣ она уже стучалась къ тебѣ?
-- Нѣтъ, еще не стучалась...
Всѣ замолчали. Упадышева даже не перемѣняла положенія, какъ будто ничего не слышала и сидѣла въ комнатѣ совершенно одна. Она говорила съ Сережей только тогда, когда онъ спрашивалъ ее о чемъ нибудь. Когда онъ просилъ чего нибудь, она вставала, подавала ему, стояла надъ нимъ нѣсколько минутъ, облокотясь на спинку его кровати, и пристально, пристально напряженнымъ сухимъ взглядомъ смотрѣла на него, какъ бы стараясь смѣрить всю его болѣзнь, взвѣсить убыль его силъ. Иногда во время этого наблюденія губы ея начинали немного вздрагивать, она наклонялась къ ребенку и начинала цаловать его худыя рученки, будто умоляя его о чемъ, или прощаясь съ нимъ. До послѣднихъ двухъ дней она большую часть дня читала что нибудь, но теперь вдругъ съ жаромъ принялась за исправленіе и передѣлку своего гардероба, какъ будто она или къ путешествію какому нибудь готовилась, или же ей нужно было, чтобы руки ея были заняты, а голова совершенно свободна.
Починкову какъ-то неловко и тяжело сдѣлалось среди наступившаго молчанія. Онъ всталъ и прошелся по комнатѣ.
-- Что теперь, спать ложатся? спросилъ Сережа.