-- Лекарь, модный и богатый лекарь. Онъ вѣдь тоже въ Петербургѣ былъ; развѣ ты не видѣлъ его тамъ?
-- Нѣтъ. Ну что же онъ? Какъ?
-- Въ Петербургѣ бѣдствовалъ, но здѣсь -- нѣтъ, не бѣдствуетъ. Ѣздитъ въ коляскѣ, большую игру ведетъ, на богатой женатъ. Я впрочемъ не знакомъ съ нимъ. Слышалъ я, что онъ обо мнѣ спрашивалъ,-- какъ живу, въ какомъ рангѣ состою, приличенъ ли; но, ты понимаешь, тѣмъ дѣло и кончилось. Я къ тому о немъ заговорилъ, что, можетъ быть, ты былъ съ нимъ знакомъ въ Петербургѣ.-- Да. У этого человѣка есть когти, сильные когти, и потому онъ не пропадетъ. Вообще нужно когти имѣть.
Отсюда разговоръ перешелъ на вопросы болѣе общіе. Часы летѣли незамѣтно. Вдругъ откуда-то издали слабо долетѣлъ въ комнату отрывочный, одинокій ударъ часоваго колокола, и Карповъ вскочилъ, прорвавъ на половинѣ начатую фразу.
-- А мать-то, а мать-то молитъ теперь Бога, чтобы меня хоть полуживаго, хоть какого нибудь, да принесли къ ней изъ кабака; чтобы она хоть еще разочикъ взглянула на меня,-- вскричалъ онъ. Она вѣдь думаетъ, что я непремѣнно въ кабакѣ. Избитаго, искалеченнаго воображаетъ... Морозъ тамъ,-- прибавилъ онъ, взглядывая на окно и вздрагивая. А у васъ тепло.
Упадышевы показали ему свою квартиру. Въ спальной всѣ они остановились надъ спящимъ на кроваткѣ ребенкомъ. И во снѣ былъ онъ такой же суровый, задумчивый, какъ и надъ своими игрушками.
-- Упадышевъ,-- прошепталъ Карповъ,-- кровный Упадышевъ. Хоть бы тѣмъ, что теперь спятъ въ колыбелькахъ, полегче стало жить, чѣмъ намъ грѣшнымъ, бормоталъ онъ, выходя изъ комнаты.
-- Да, что-то у насъ впереди? замѣтилъ Упадышевъ.
-- У меня н=все тоже, что и теперь. Это только маменька моя мечтаетъ женить меня на богатой купчихѣ. Она любя, воображаетъ, что если меня причесать, умыть, да локти заштопать, такъ всѣ принцессы съ ума сойдутъ отъ любви ко мнѣ.