-- А я хоть сейчасъ готова бы, ворчливо отвѣчала Оля. Что это такое въ самомъ дѣлѣ? Работаешь, работаешь на этихъ лавочниковъ, а они только любезностями отдѣлываются, рѣдко деньги показываютъ... хлѣбъ дѣлается какой-то горькій, люди гадкіе, морозы злые, ботинки то и дѣло разваливаются, чай гнилой начали продавать... Я хоть сейчасъ готова, а ты вотъ храбришься только: пока здорова, такъ и смерти у Бога просишь, а какъ заболѣешь,-- такъ и жить захочется.
Она замолчала и усиленно быстро забарабанила ногой по желтому, блестящему полу, чисто выметенному ради праздника. Упадышева неподвижно лежала, закрывъ глаза, и улыбалась на ея ворчливыя рѣчи слабой улыбкой больного человѣка.
-- Да, жить хочется, заговорила она послѣ додгого молчанія.-- Хорошо было бы, если бы мы съ самой той минуты, какъ появились на свѣтъ, только и жили, что въ какихъ нибудь темныхъ, сырыхъ подвалахъ, гдѣ вода капаетъ со стѣнъ,-- только бы и знали, что свою работу,-- только бы и видѣли, что иголки, нитки, полотно бѣлое. Можетъ быть мы думали бы, что это бѣлое, тонкое полотно на мертвецовъ шьется и никому бы не завидовали. Не думали бы мы тогда, что вотъ есть же люди, которые веселятся и блаженствуютъ въ то самое время, когда мы и днемъ, и ночью убиваемся надъ работой. Можетъ быть мы не знали бы тогда, что есть на свѣтѣ солнце, поля зеленыя, Волга твоя, о которой ты теперь вздыхаешь. Не знали бы мы, что есть на свѣтѣ такія страны, гдѣ вѣчно все тепло вѣчно все въ зелени, гдѣ вода никогда не замерзаетъ, гдѣ въ никогда неопадающихъ лѣсахъ кричатъ обезьяны и живутъ чудесныя, какъ въ сказкахъ птицы. Зачѣмъ намъ знать это? Затѣмъ развѣ, чтобы иной разъ сердце у насъ перевернулось и какъ въ тискахъ сжалось?
Она какъ будто бредила. Протяженъ и прерывистъ былъ ея голосъ, болѣзненный румянецъ горѣлъ на ея щекахъ. Оля взяла ея горячую руку и задумчиво, совсѣмъ затихнувъ наконецъ, слушала ея болѣзненныя рѣчи. И ея сердце тоже какъ-то иначе, тревожнѣе, тоскливѣе забилось.
-- И нужно же намъ знать объ этомъ, продолжала Упадышева.-- Зачѣмъ? Право, какъ глупо все устроивается. Не знали бы,-- жили бы себѣ и безъ свѣта, и безъ жизни, и безъ мечтаній, а когда знаемъ уже,-- такъ иной разъ и подумаешь, что лучше все забыть, все бросить и честь продать, да хоть годъ одинъ посмотрѣть на свѣтъ, на весь свѣтъ, на все, что есть въ немъ хорошаго И изъ-за чего терпѣть, все сносить и крѣпиться? Какія радости въ этомъ мученичествѣ? Немного... Зависть одна огложетъ все сердце... И несправедливость какая... Если честной останешься -- то мучиться и страдать будешь и какъ въ могилѣ похоронятъ тебя въ какомъ нибудь сыромъ -- сыромъ подвалѣ; а если свѣта захочешь, такъ волю свою продай, любовь продай... Тогда и отворятся передъ тобой двери, за которыми заперты отъ насъ всѣ радости. Нѣтъ, лучше ужь не крѣпиться...
На этомъ словѣ прервалъ ее дребезжащій, старушечій голосъ, отъ котораго вздрогнули обѣ женщины.
-- Это ты въ который ужь разъ разсказываешь? заговорилъ онъ за перегородкой и постепенно приближаясь къ двери.-- Чуть захвораешь,-- такъ и запоешь эту пѣсню; а выздоровѣешь, такъ и забудешь...
-- Терпишь -- терпишь, да наконецъ и не хватитъ терпѣнья,-- все оно издержится, меланхолически отвѣчала Упадышева.
-- А я думала, что оно у тебя никогда не издержится, продолжала старуха, показываясь въ темной двери.-- Посмотримъ, какъ-то оно у тебя издержалось...
Вмѣсто отвѣта Упадышева глубоко, протяжно вздохнула. Оля еще немного посидѣла на ея постели, потомъ крѣпко -- крѣпко поцѣловала больную женщину и съ задумчивымъ, грустнымъ лицомъ начала приготовлять свою постель. Раздѣвшись, она сѣла на кровать, сложила на колѣняхъ руки, и долго еще просидѣла, неподвижно смотря внизъ.