-- Вотъ моя библіотека,-- рекомендовалъ Упадышевъ.
Починковъ съ сукою недовѣрчивостью, равнодушно пробѣжалъ глазами по переплетамъ книгъ -- и отошелъ.
-- Вотъ музей моего сына...
Гость взглянулъ на игрушки и сложилъ губы въ принужденную, снисходительную улыбку.
-- Вотъ это -- работа моей жены, когда она была еще моей невѣстой,-- указалъ Упадышевъ на вышитую шерстями полушку.
Починковъ какъ-то странно торопливо шагнулъ къ ней, наклонился и долго разсматривалъ ее. Человѣкъ, которому вздумалось бы наблюдать за нимъ, имѣлъ бы полное право сказать, что Починкова, какъ какого нибудь дикаря, больше всего заинтересовали деревья и козы, изображенныя шерстями.
-- Ты что же не здоровался съ дядей? -- замѣтилъ Упадышевъ, увидѣвъ Сережу, внимательно наблюдавшаго въ нѣкоторомъ отдаленіи за гостемъ.
Мальчикъ еще пристальнѣе посмотрѣлъ на Починкова и отодвинулся еще дальше, Замѣтно было, что Упадышевъ терпѣливо старается ввести въ свой домашній кружокъ своего дикаго, молчаливаго дядю,-- старается познакомить его съ женой, расположить къ сыну. Цѣль всѣхъ этихъ стараній была тайной Упадышева, о которой онъ никогда даже не намекалъ женѣ; но эта тайна должна быть разоблачена передъ читателемъ. Упадышевъ за тѣмъ и пріѣхалъ сюда, чтобы примириться съ дядей. Онъ чувствовалъ приближеніе смерти, зналъ, что уже не въ силахъ отдалить ее, и потому, оставивъ всѣ помышленія о себѣ, думалъ только о будущемъ жены и сына. Мрачно было это будущее. Родныхъ, если не считать Починкова, не было у михъ,-- немногіе друзья и товарищи были сами бѣдны и голодны,-- капиталовъ Упадышевъ не умѣлъ нажить. Страшно было будущее. Не будучи пророкомъ, можно было предсказать уже въ ближайшемъ грядущемъ крайнюю нужду и горькія лишенія; а въ дальнѣйшемъ будущемъ самое бѣдное воображеніе не затруднилось бы провидѣть многообразныя трагическія картины. Конечно, Упадышеву онѣ представлялись еще въ большемъ разнообразіи и съ болѣе мрачнымъ освѣщеніемъ, чѣмъ кому бы то ни было другому, постороннему.
Примиреніе съ дядей являлось для него единственнымъ спасеніемъ. Будь онъ одинъ и умирай съ голода, онъ не попросилъ бы у Починкова и куска хлѣба,-- это онъ доказалъ уже; но теперь, въ виду неотразимой бѣды и будущаго положенія своей семьи, Упадышевъ пожертвовалъ своей гордостью. Одинъ разъ ему пришло въ голову пожертвовать даже своими убѣжденіями, и принести дядѣ притворное раскаяніе во всѣхъ заблужденіяхъ молодости, во всѣхъ своихъ мысляхъ, но всемъ направленіи своей жизни. "Что мнѣ? думалъ онъ. Двѣ жизни, двухъ близкихъ спасу я этимъ и не обижу никого кромѣ самого себя. Конечно, дуракомъ меня назовутъ... Да мнѣ что изъ того, что назовутъ? Даже подлецомъ назовутъ... И пускай зовутъ... Вотъ развѣ другіе,-- пожалуй мой же сынъ,-- потеряютъ вѣру... Разумѣется, для этого нужно быть дураками... но все-таки..."
Какъ бы тамъ ни было,-- онъ не пошелъ на это, не хватило духа. Бранилъ онъ себя за это, но все-таки духа не хватало и не отрекся онъ ни отъ чего. До послѣдней минуты онъ оправдывалъ себя тѣмъ, что этого вовсе по нужно, что и безъ этого дядя не отвернется отъ его жены и сына.