Еще однообразнѣе, еще бѣднѣе какими бы то ни было развлеченіями была жизнь Починкова въ деревенскомъ домѣ. Въ городѣ онъ хоть изрѣдка появлялся въ какомъ нибудь единомышленномъ ему обществѣ,-- иногда встрѣчался съ какимъ нибудь незнакомымъ человѣкомъ, говорилъ съ нимъ, спорилъ, волновался; здѣсь же -- точно гробовая крышка прикрыла его. Тамъ за его глазахъ совершалась жизнь общества; и вотъ онъ слышалъ о какихъ нибудь несчастіямъ, бѣдствіяхъ или неожиданныхъ радостяхъ, посѣтившихъ кого нибудь, и сами многіе приходили къ нему, плакались, волновались или восторгались,-- тамъ жилъ онъ и чужою жизнью, а здѣсь ему оставалось жить только собой, своимъ внутреннимъ міромъ. Но мудрено поэтому, что внутренняя борьба, начавшаяся въ немъ еще въ городѣ, развилась здѣсь до потрясающихъ размѣровъ.
Вставалъ онъ рано, часовъ въ шесть утра, пилъ чай и принимался за свои занятія греческимъ языкомъ. Въ двѣнадцать часовъ онъ обѣдалъ. Обѣдъ его состоялъ изъ двухъ блюдъ, непремѣнно мучныхъ или молочныхъ,-- уже лѣтъ семь, какъ Починковъ сдѣлался строгимъ вегетаріанистомъ и говорилъ, что ему противно и отвратительно есть мясо, трупъ,-- какъ онъ выражался,-- еще такъ недавно жившаго, двигавшагося, можетъ быть, нами же вскормленнаго животнаго, хотя,-- странное дѣло,-- отвращеніе это явилось въ немъ тогда только, не прежде, какъ онъ прочиталъ изъ какого-то журнала о существованіи вегетаріанизма и вегетаріанистовъ. Послѣ обѣда онъ принимался за чтеніе какой нибудь статьи недавно полученнаго журнала, внимательно прочитывалъ ее и затѣмъ принимался ходить, ходить по комнатѣ, то заложивъ руки за спину, то скрестивъ ихъ на груди, то дѣлая ими различные жесты. Прежде бывало, послѣ долгой ходьбы, онъ вдругъ хватался за перо, торопливо подвигалъ къ себѣ листъ бѣлой бумаги и, часто даже не давая себѣ времени сѣсть на стулъ, не садясь, принимался писать. Онъ нерѣдко помѣщалъ статьи духовно-нравственнаго содержанія въ губернскихъ и эпархіальныхъ вѣдомостяхъ.
И теперь, въ это посѣщеніе, тѣмъ же порядкомъ шло его время. Точно также читалъ онъ послѣ обѣда, точно такъ же принимался ходить, окончивъ чтеніе, только теперь онъ не писалъ уже ничего,-- мысль его была точно парализована,-- и густымъ слоемъ плѣсени заростали чернила въ чернильницѣ, засыхали длинныя гусиныя перья, которыми онъ обыкновенно писалъ. Ходилъ, ходилъ онъ по своей тихой, какъ подземелье, комнатѣ,-- и все не поднималась его рука для обычнаго презрительнаго или торжествующаго жеста.-- все не раскрывалъ онъ ни одной книги для провѣрки или сличенія только-что прочитаннаго,-- должно быть не статьи, которую онъ прочиталъ, занимала его мысли,-- не о ней онъ думалъ
Все одно -- прошлое тревожило его, приходило къ нему съ своими давно минувшими сценами, образами, ощущеніями, приходило облитое какимъ-то обольстительно прекраснымъ свѣтомъ и вызывало невольные вздохи изъ его груди. Онъ подходилъ къ окну и смотрѣлъ. Вотъ тутъ, прямо передъ его глазами, были нѣкогда окна стараго сгорѣвшаго дома. Въ нихъ,-- видѣлось ему,-- блеститъ свѣтъ, яркій, праздничный свѣтъ; слышится гулъ голосовъ, громкіе звуки музыки,-- и какъ по волшебству переносился онъ во внутренность этихъ шумныхъ покоевъ. На стѣнахъ горитъ кенкеты, на потолкѣ люстры. Жарко, шумно, музыка. Онъ, въ мужицкомъ костюмѣ, въ красной шелковой рубахѣ, разгорѣвшійся, волнующійся пляшетъ бѣшеную, цыганскую пляску; а передъ намъ, прямо, близко передъ нимъ,-- онъ только ее и видитъ,-- стоитъ все та хе женщина, которую онъ недавно вспомнилъ по поводу музыки и вспомнилъ какъ будто затѣмъ, чтобы уже не забывать ее, каждый вечеръ видѣть ее то поющей, то танцующей, то просто стоящей и всегда неотвратимо смотрящей за него своими большими -- большими синими глазами, окруженными длинными черными рѣсницами... Тоска давитъ Починкова.-- Не умерла ли вся эта жизнь? Не изчезла ли въ тотъ самый день, когда рухнулъ старый домъ, объятый пламенемъ? Зачѣмъ же теперь, послѣ столькихъ лѣтъ, она опять воскресаетъ? Зачѣмъ она преслѣдуетъ его? Зачѣмъ даже женщина эта встала изъ своего гроба и явилась передъ нимъ во всемъ блескѣ своей красоты и молодости? И хотя бы она только въ воображеніи явилась передъ нимъ... Нѣтъ; она именно встала изъ гроба и живая, молодая, прекрасная предстала предъ нимъ; онъ дотрогивался до ея руки и точно такъ же вздрогнулъ отъ этого прикосновенія, какъ и двадцать лѣтъ назадъ, когда въ первый разъ коснулся пальцевъ той женщины...
Онъ садится передъ пылающей печью, полузакрываетъ лице руками и смотритъ въ огонь. И въ огнѣ все тѣ-же картины и образы, все тѣ же, тѣ же... Кажется, онъ вырвалъ бы свое ноющее сердце и бросилъ бы его въ огонь. Зачѣмъ оно тоскуетъ о прошломъ? Онъ не хочетъ жить этимъ прошлымъ; оно умерло, умерло на всегда...
Нѣтъ, оно не умерло, потому что въ немъ поднимаются, все выше и выше поднимаются, все громче и громче говорятъ старыя чувства, которыя онъ давно уже считалъ умершими.
Иногда онъ ночью выходилъ изъ дома, спускался съ горы къ рѣкѣ, переходилъ мостъ, шелъ по узкой дорогѣ, обставленной елками, и мало по малу деревня изчезала изъ виду. Кругомъ пустыня, снѣжная, бѣлая пустыня, которой, каи;ется, нѣтъ предѣла; -- надъ головой безконечнымъ, прекраснымъ шатромъ раскинулось звѣздное, ясное небо,-- и ни звука нигдѣ, ни голоса, ни призрака жизни. Все тоже, что и прежде,-- что онъ часто видалъ, чѣмъ часто наслаждался. Но отчего же теперь въ его душѣ нѣтъ прежняго возвышеннаго спокойствія? Отчего не смотритъ онъ на міръ и на жизнь такъ, какъ смотрѣлъ прежде,-- спокойнымъ взоромъ учителя, старшаго брата? Отчего теперь онъ какъ будто завидуетъ жизни другихъ, тѣхъ самыхъ, на которыхъ недавно еще смотрѣлъ, какъ на школьниковъ, дѣтей? Отчего въ немъ чувствуется какая-то пустота, какое-то одиночество? Отчего, отчего ему показалось одинъ разъ, что онъ стоитъ не на равнинѣ, а внизу, въ самой глубинѣ какой-то снѣжной, глубокой, междугорной долины, которой края постепенно поднимаются, поднимаются къ верху и наконецъ теряются среди далекихъ звѣздъ, отдѣляя его такимъ образомъ отъ всего міра? Отчего ему при этомъ стало такъ грустно и отчего въ этой грусти онъ вспомнилъ опять о той женщинѣ?
Куда же идти ему отъ этихъ мыслей и воспоминаній,-- скрыться отъ нихъ? Чѣмъ заглушить ихъ? Некуда и нечѣмъ...
Дни и недѣли шли въ этой безплодной борьбѣ. Наконецъ Починковъ даже заболѣлъ. Утромъ ему было холодно, клонило ко сну,-- по вечерамъ жарко, горѣло лице, руки, голова.-- все тѣло горѣло: чувствовалъ онъ себя слабымъ, ходилъ неровной походкой.
Однакоже дальше болѣзнь не пошла.