Вечеромъ на другой день въ городъ въѣзжала повозка, крытая рогожей и запряженная парой крестьянскихъ лошадей. Колокольчика не было слышно, ямщикъ не помахивалъ кнутомъ и не покрикивалъ на лошадей,-- должно быть, онъ зналъ, что ухарскій. торжественный въѣздъ не въ характерѣ человѣка, котораго онъ везъ. Въ глубинѣ повозки, прижавшись въ самый уголокъ, сидѣлъ Починковъ и съ какимъ-то трепетомъ смотрѣлъ на мелькающіе по сторонамъ огоньки городскихъ домовъ, точно онъ вступалъ на то мѣсто, гдѣ долженъ былъ совершить преступленіе. Скромно, не привлекая ничьего вниманія, повозка подъѣхала наконецъ къ воротамъ маленькаго домика Починкова.
Не словоохотливо, скучно передалъ онъ своей старухѣ кухаркѣ деревенскія новости, поклоны, гостинцы, просьбы -- и наконецъ остался одинъ.
Да, вотъ онъ и опять здѣсь. Здѣсь вотъ, неподалеку отъ порога появилась передъ нимъ Упадышева и глаза ихъ встрѣтились. Здѣсь, у стола, они пожала его руку. Здѣсь, въ этомъ старомъ кожаномъ креслѣ она сидѣла и перелистывала книгу. Онъ долго смотрѣлъ на то мѣсто, гдѣ видѣлъ тогда ея наклоненную голову и гладкій, бѣлый какъ мраморъ лобъ. Казалось ему, что и теперь она тутъ же сидитъ,-- видитъ онъ ее..
Онъ глубоко вздохнулъ и началъ ходить взадъ и впередъ... Неужели нигдѣ не избавится онъ отъ этого образа и воспоминаніи прошлаго Неужели міръ его души прерванъ, и послѣ многихъ лѣтъ сердечнаго спокойствія и ясности мысли опять долженъ наступить періодъ страстей, борьбы съ самимъ собою, можетъ быть, даже увлеченій и неизбѣжно слѣдующихъ за ними угрызеній совѣсти. Неужели та жизнь мыслью и духомъ, которою онъ жилъ столько лѣтъ въ этихъ тихихъ покояхъ, должны окончиться, прервать и уступить свое мѣсто жизни чувствами, впечатлѣніями?
Сколько разъ бывало прежде, измученный долгимъ умственнымъ напряженіемъ, онъ засыпалъ среди глубокое ночи въ своемъ кожаномъ креслѣ и послѣ четырехъ, пяти часовъ отдыха просыпался опять сильный, свѣжій, съ свѣтлою головою, ясною памятью и продолжалъ свое чтеніе съ фразы, прерванной внезапнымъ сномъ. Гдѣ теперь эта ясность мысли? Его изголовье окружаютъ образы прошлаго, лица давно умершія, въ его ушахъ раздается музыка, пѣсни,-- его глазамъ больно отъ яркаго освѣщенія комнатъ, убранныхъ для пира,-- ему такъ хорошо, пріятно становится,-- и вдругъ его будитъ какой-то суровый и печальный голосъ, произносящій надъ его ухомъ: "гдѣ ты? Здѣсь ли твое мѣсто? Зачѣмъ ты меня оставилъ?"
Долго ходилъ Починковъ. Дряхлыя половицы уныло скрипѣли порой подъ его ногами; гдѣ-то мышь усердно скребла доску. И вдругъ, какъ будто что оборвалось въ немъ,-- такъ неожиданно сдѣлалось у него спокойно на сердцѣ. Внутренняя борьба замерла, заснула. Нѣтъ ни воспоминаній, ни образовъ,-- онъ одинъ въ своемъ кабинетѣ съ своими книгами, съ своею старою, спокойною жизнью. Только какъ будто онъ усталъ, страшно усталь. Не раздѣваясь, прилегъ онъ на диванъ, подвинулъ подушку подъ голову и заснулъ.
Утромъ то же затишье. Онъ пошелъ къ Кононову, мирно бесѣдовалъ съ нимъ, какъ бывало бесѣдовалъ прежде, обѣдалъ у него, послѣ обѣда оба пріятеля соснули, потомъ опять потолковали за самоваромъ и затѣмъ Починковъ отправился домой. Онъ чувствовалъ себя совершенно тѣмъ спокойнымъ человѣкомъ, какимъ былъ до пріѣзда Упадышевыхъ.
Почему-то хотѣлось ему пройти мимо дома, въ которомъ жилъ покойный. Онъ прошелъ мимо его Въ окнахъ на улицу не было огня, только издалека откуда-то виднѣлся черезъ отворенную дверь свѣтъ. Значить, никого гостей не было, а она въ спальной, съ ребенкомъ. Починковь хотѣлъ идти дальше,-- домой; но уже поздно было: какая-то неотразимая сила овладѣла имъ и вела его по другой дорогѣ,-- въ калитку, въ сѣни, въ переднюю... Онъ остановился лицомъ къ лицу съ Еленой Павловной. Когда она прикоснулась къ его рукѣ,-- она ясно почувствовала, что его рука дрожала.
-- Да, вотъ и опустѣлъ домъ,-- проговорилъ онъ нетвердымъ голосомъ, когда они вошли въ залу.
-- Да, многаго теперь недостаетъ,-- отвѣчала молодая женщина.