-- Знайте и помните изъ всего нашего разговора только то, что у васъ есть другъ... Только это...
И онъ поспѣшилъ уйти...
VIII.
Послѣ того страннаго вечера, который она провела съ Починковымъ, въ жизни Упадышевой надолго настало какое-то затишье. Шестаковъ изчезъ, о Починковѣ не было ни слуха, ни духа, даже Карповъ не показывался, потому, вѣроятно, что весна возъимѣла на него свое "вѣчное, опьяняющее вліяніе": онъ говорилъ покойному Упадышеву, что какъ только повѣетъ весеннимъ тепломъ, какъ только зазеленѣютъ поля и сады и вскроются рѣки, такъ и заноетъ его сердце какою-то горечью и потянетъ его къ тому, "въ чемъ наше единственное утѣшеніе въ горестяхъ." Въ это время я дѣлаюсь совсѣмъ немощенъ,-- не могу повелѣвать надъ собой,-- говорилъ онъ.
Всѣ оставили молодую женщину въ ея одиночествѣ, среди воспоминаній о прошломъ и раздумья о будущемъ. Она кое-что работала, то для сына, то такъ, чтобы только занять руки, но работа все-таки валилась изъ рукъ. Не легко работается въ то время, когда по какой бы то ни было причинѣ, въ нашей головѣ безотвязно гнѣздится тревожный вопросъ: что будетъ завтра? Завтра приходило и не приносило съ собой ровно ничего, кромѣ повторенія этого же самаго вопроса. И много прошло дней въ этомъ безплодномъ ожиданіи. Отъ Починкова все не было никакой вѣсти; Карповъ заходилъ съ недѣлю назадъ, сообщилъ, что несмотря на всѣ старанія, ничего не нашелъ и затѣмъ опять пропалъ.
Въ это посѣщеніе Упадышева замѣтила, что онъ смотрѣлъ больнымъ и истомленнымъ, подъ глазами его лежали черныя кольца, глаза потускнѣли, самое лицо казалось тоже чернымъ, какъ будто грязнымъ; даже платье его повидимому прожило тяжелый періодъ, такъ оно поистерлось и позапачкалось. Тутъ ей пришло въ голову, что на такого человѣка нельзя много надѣяться, не слѣдуетъ ожидать отъ него какой нибудь помощи, потому что онъ самъ въ ней нуждается и что во всякомъ случаѣ для нея будетъ гораздо лучше, если она сама позаботится о своемъ положеніи. Къ тому же и ждать, терпѣливо и бездѣятельно ждать -- тяжело было: весна зоветъ къ жизни, весна кладетъ на все окружающее,-- на землю и небо, на воду и камни, на зелень, на крыши, на улицы,-- на все кладетъ свой праздничный, ликующій видъ и вдвое тяжелѣе становится въ этой обстановкѣ настоящее горе или забота о будущемъ. Да наконецъ и еще вышелъ одинъ случай, который заставилъ Упадышеву торопиться. Разъ утромъ явилась къ ней хозяйка дома и съ неописаннымъ пафосомъ пересказала молодой женщинѣ, что прошлого ночью какой-то неизвѣстный человѣкъ собирался было вымазать дегтемъ ея калитку и непремѣнно вымазалъ бы, еслибъ сосѣдъ -- отставной солдатъ,-- возвращаясь изъ кабака, не увидѣлъ этого негодяя и не заставилъ его своимъ появленіемъ обратиться въ бѣгство. Она жалѣла, что сосѣдъ имѣетъ глупую привычку орать всегда при своемъ возвращеніи изъ кабака какую нибудь солдатскую пѣсню и тѣмъ предупреждать всякую собаку о своемъ вечернемъ походѣ. Она жалѣла, что издохла ея дворная собака, которая навѣрное съумѣла бы проучить дерзкаго. Она жалѣла наконецъ объ одиночествѣ своей смирной и кроткой жилички, за которую и заступиться-то некому, а послѣ всѣхъ этихъ сожалѣній хозяйка осталась очень недовольна тѣмъ, что молодая женщина отвѣтила на ея искреннее участіе чрезвычайною холодностью. Добродушная и крикливая русская баба, она умѣла понять горькое чувство человѣка, если этотъ человѣкъ заплачетъ,-- его гнѣвъ, если онъ начнетъ ругаться,-- его расположеніе, если онъ полѣзетъ обниматься,-- но внезапная блѣдность лица, трепетъ губъ, блескъ глазъ, все это были для нея слишкомъ тонкія, неуловимыя явленія и потому поблѣднѣвшую, задрожавшую, но воздержавшуюся отъ всякихъ восклицаній Упадышеву она внутренно назвала каменнымъ истуканомъ, которому все равно -- хоть бы его самого съ ногъ до головы вымазали дегтемъ.
Упадышева вся дрожала, а глаза ея гнѣвно, раздражительно свѣтились ноздри раздувались. Ея подозрѣнія остановились прямо на Шестаковѣ. Это онъ,-- некому больше. Она желала бы, чтобы ея мужъ поднялся изъ гроба. Онъ отмстилъ бы за эту клевету. Кто теперь отмститъ за нее? Неужели она должна молчать и терпѣть? Слеза досады и обиды упала съ ея глаза и повисла на щекѣ.
Вдругъ она заторопилась.
Скорѣе, скорѣе. Нужно ходить и хлопотать, пока още гнусная клевета не успѣла выставить ее на видъ всего города, какъ продажную женщину. Она торопливо одѣлась вся въ черное, и вышла на улицу, взявъ съ собою Сережу.
Весеннее солнце свѣтило тепло и весело; кое-гдѣ, то на томъ, то на другомъ концѣ улицы взвивалось бѣлое облачко пыли, то изъ одного, то изъ другого переулка выходили мужчины, женщины и дѣти въ чистенькихъ, праздничныхъ нарядахъ. Было воскресенье, и всѣ эти люди группами и въ одиночку, но больше группами, возвращались отъ обѣдни. При взглядѣ на каждый изъ этихъ маленькихъ кружковъ думалось Упадышевой, что все это должно быть или родственники, или друзья, которые встрѣтились въ церкви и теперь, пользуясь днемъ отдыха, идутъ вмѣстѣ провести у кого нибудь время, потолковать о своихъ дѣлахъ, радостяхъ, огорченіяхъ и вообще отдохнуть среди своихъ близкихъ. Это думалось ей при взглядѣ на каждую группу и все грустнѣе, все тяжелѣе становилось ей, все ощутительнѣе дѣлалось ей ея собственное одиночество. Черныя, безотрадныя мысли роились въ ея головѣ, слезы выступали на ея глаза и невольно замедлялись ея шаги.