-- То есть какъ это? спросила она..
-- Да самымъ простымъ образомъ. Всѣ вѣдь эти широкія натуры ссылаются на то, что не могутъ они жить такъ, какъ живутъ другіе люди. Мелка, видите ли, для нихъ эта обыденная жизнь. Ну, и не живутъ они ею; не живутъ ни семейной жизнью, ни за общественное какое нибудь занятіе не берутся, ни на рабочемъ мѣстѣ не уживаются. Это съ одной стороны, то есть не уживаются они въ обыкновенныхъ рамкахъ. А съ другой стороны и не выходятъ изъ нихъ, потому что ничего необыкновеннаго, ничего великаго, выходящаго изъ уровня пошлости не дѣлаютъ. Не дѣлаютъ ничего такого, чего не могъ бы сдѣлать и человѣкъ съ неширокой натурой. Пьютъ, кутятъ, дерутся, развратничаютъ,-- и только. Это можетъ дѣлать всякій, кто теряя человѣческія чувства, начинаетъ понемногу замѣнять ихъ скотскими.
Произнося это, онъ мрачно и зло смотрѣлъ куда-то въ сторону злыми, холодными глазами. Трудно было рѣшить, былъ ли ему ненавистенъ только этотъ человѣкъ, о которомъ онъ говорилъ или же въ немъ просто кипѣла давно накопленная всею его жизнью желчь и готова была излиться по поводу перваго предмета, попавшагося ему на глаза. Скорѣе впрочемъ можно было склониться на сторону послѣдняго предположенія. Давно уже онъ хандрилъ и видимо тяготился жизнью. Щеки его осунулись, глаза глубоко ввалились, мысли и рѣчи были у него все мрачныя, иногда желчныя, иногда, и чаще всего, какія-то безотрадно холодныя.
-- Такъ онъ развратничаетъ? спросила Упадышева.
-- Что же больше ему дѣлать, отвѣчалъ Карповъ.-- Да, прибавилъ онъ, вотъ и судите вы о человѣческомъ сердцѣ. Я встрѣтился съ нимъ въ первый разъ въ кабакѣ. Онъ тамъ разсказывалъ одно изъ самыхъ грязныхъ своихъ похожденій. Всѣ смѣялись конечно. Я тогда какъ-то золъ былъ; на все и на всѣхъ золъ. Я назвалъ его негодяемъ по поводу этого его похожденія. Что же вы думаете! Тутъ-то онъ, послѣ моей брани, и воспылалъ ко мнѣ какой-то необъяснимой, глупой и внезапной дружбой. Вотъ и судите послѣ этого. Да можетъ быть подъ его наружною грязью таится въ немъ какое нибудь золотое и прекрасное сердце.
Онъ отрывисто и мрачно засмѣялся.
-- Развратничаетъ ли онъ? спрашиваете вы.-- До послѣдняго времени онъ почти безвыѣздно жилъ въ деревнѣ. Не знаю,-- каковъ онъ былъ тамъ. Но здѣсь онъ живетъ положительно только по кабакамъ и трактирамъ. Впрочемъ это вѣдь замѣтно и въ его наружности, и въ его слогѣ...
-- Да, я такъ и думала. Онъ мнѣ такимъ и представился, какимъ вы описываете его. Но Богъ съ нимъ. Каковъ бы онъ тамъ ни былъ,-- но онъ счастливъ...
-- Вы думаете? усмѣхнувшись енроенлъ Карповъ.
-- А что? Вы думаете, что нѣтъ? Положимъ; я не такъ выразилась. Я хотѣла сказать только то, что онъ все таки свободенъ, здоровъ, наслаждается жизнью и если находитъ, что для его счастья недостаетъ чего нибудь, то можетъ пріобрѣсти или купить это недостающее. О немъ нечего заботиться и тревожиться. Я все думаю о его женѣ. Она у меня просто изъ головы не выходитъ. Тѣмъ больше, что отъ нея зависитъ моя участь.