Онъ быстро ушелъ, и скоро въ внезапно наступившей тишинѣ, отчетливо и ясно раздались его торопливые шаги по деревянному тротуару. Небо больше и больше заволакивалось черными тучами, и загремѣлъ громъ. Она торопливо закрыла окно.
XIII.
Громъ гремѣлъ все ближе и громче; въ комнатѣ Упадышевой стало совсѣмъ темно отъ черныхъ тучь, заволокшихъ небо. Она встала съ своего мѣста у окна, опустила занавѣску, подумала и, перейдя въ другой конецъ комнаты, гдѣ стоялъ передъ кроватью маленькій круглый столикъ, въ нерѣшимости остановилась передъ нимъ. Сначала она хотѣла было зажечь лампу, даже уже зажгла спичку, подержала се, но потомъ раздумала, выпустила на полъ догорѣвшую спичку и сѣла на кровать. Ей скучно было. Какая-то неопредѣленная внутренняя боль подступала къ ея сердцу. Особенно сильно чувствовала Упадышева эту боль, когда смотрѣла на Сережу. Его почти и не слышно было. Онъ работалъ, но работа его слышалась матери, какъ какая-то глухая, подземная работа. Онъ составилъ нѣсколько стульевъ, изъ которыхъ одни должны были изображать собою лошадей, другіе предназначались служить матерьяломъ для сооруженія экипажа. Эти послѣдніе покрывались понемногу ковромъ, шалью, перевязывались платками, веревочками и мало по малу изъ подъ руки серьезнаго и молчаливаго ребенка являлись козла, выходилъ крытый верхъ экипажа, въ которомъ наконецъ и изчезъ маленькій строитель, наслаждаясь вѣроятно своимъ созданіемъ. Вспомнилось Упадышевой, что и она когда-то строила дома, мосты, пещеры и разнаго рода экипажи,-- только строила ихъ не одна, не въ этомъ задумчивомъ, сосредоточенномъ молчаніи. Она не любила въ играхъ одиночества и молчанія. Ей подумалось, что и всѣ вообще дѣти любятъ быть въ обществѣ такихъ же дѣтей, которыя могутъ сочувствовать ихъ предпріятіямъ, занятіямъ и увлекаться ими. Съ болью въ сердцѣ подумала она, что вотъ этотъ ребенокъ, сынъ ея, всегда былъ одинъ, всегда молчаливъ, задумчивъ, точно онъ въ два-три года, которые прожилъ на свѣтѣ, постоянно чувствовалъ, что около него совершается нѣчто трагическое, печальное, что исключаетъ смѣхъ и требуетъ тайны. Да, этотъ ребенокъ всегда былъ одинъ въ своихъ дѣтскихъ занятіяхъ, одинъ теперь, можетъ быть и навсегда останется одинъ... Кто знаетъ, что будетъ впереди? можетъ быть, опять и опять придется не одинъ разъ перемѣнить этотъ домъ на другой, этотъ край на иной, гдѣ покажется лучше. Можетъ быть, ей по цѣлымъ днямъ придется проводить внѣ дома, а ребенокъ будетъ по цѣлымъ часамъ сидѣть одинъ одинехонекъ въ пустой и тихой комнатѣ, будетъ выдумывать новыя, фантастическія занятія, выработывать свое собственное фантастическое міросозерцаніе и больше, да больше отвыкать отъ людскаго общества. Можетъ быть -- можетъ быть... но кто знаетъ, что еще можетъ быть?
Громъ гремитъ уже не вдали, а вверху надъ самой головой Упадышевой. Сережа совсѣмъ изчезъ въ своемъ экипажѣ. На дворѣ слышалась суматоха, бѣготня, крикливая скороговорка; захлопывались окна, затворяли или растворяли рамы парниковъ въ огородѣ, торопливо снимали и бѣгомъ тащили въ комнаты бѣлье, развѣшанное по двору, кто-то гремѣлъ кадками, толкая ихъ подъ желоба.
Упадышева апатично прислушивалась ко всей этой суматохѣ. Съ этимъ шумомъ шла чужая для нея, совершенно посторонняя ей жизнь, но приносившая ей никакого ощущенія, никакой мысли, кромѣ того развѣ ощущенія и той мысли, что вотъ иго живутъ себѣ люди, берегутъ свое гнѣздо, защищаются отъ наступающей на нихъ грозы, принимаютъ противъ нея свои мѣры предосторожности; а у меня нѣтъ гнѣзда, несли вздумаотъ туча грозить мнѣ, то я не могу ни защититься, но остеречься...
Затѣмъ вдругъ и вездѣ наступила тишина. Грознѣе, надъ самой головой, ударилъ громъ, потомъ капли дождя застучали мѣрно, какъ будто по очереди, за ними вѣтеръ рванулъ и послѣ этого уже, какъ изъ ведра, полилъ и зашумѣлъ ливень.
Когда одинокаго человѣка застигаетъ въ его комнатѣ ненастье,-- когда на дворѣ сумерки, въ комнатѣ трудно различать предметы, а въ кровлю стучитъ дождь, наполняя сыростью воздухъ, тогда особенно скучно становится одинокому человѣку. Въ минуты этой истомы невольно поднимаются съ души образы прошлаго, образы настоящаго и мечты о будущемъ. Сначала, передъ Упадышевой промелькнула,-- точно будто сквозь одну стѣну вошла, а сквозь другую, не останавливаясь, вышла,-- маленькая и кромѣ того сгорбленная фигурка Карпова, отъ которой такъ и вѣяло какою то неизлечимою, предсмертною болѣзнью, разбитыми, парализованными силами и похороненными надеждами.-- Что это, какой у него взглядъ странный и выраженіе лица больное, безнадежное и вмѣстѣ съ тѣмъ злое? подумалось Упадышевой. Точно онъ разбитъ, раздавленъ какими нибудь чудовищными колесами, сознаетъ свое безсиліе, ни на что уже не надѣется, во все-таки двигается еще, шевелится и грозитъ кому-то потухающимъ взглядомъ. Можетъ ли онъ воскреснуть или уже ничто не въ состояніи оживить его,-- и до послѣдней минуты своей жизни онъ не соберетъ всѣхъ своихъ силъ для новой борьбы, не бросится съ лихорадочнымъ жаромъ ни взадъ, ни впередъ, а все но прежнему будетъ стоять на своемъ посту, истекая понемногу кровью и смотря въ глаза медленно приближающейся смерти, смотря въ ея глаза все тѣми же злыми, но холодными глазами. И что его приковываетъ къ этому посту? Отчего онъ даже и не смотритъ впередъ, туда, гдѣ ему жилось бы лучше, чѣмъ теперь? Неужели есть такія положенія въ жизни, когда у человѣка нѣтъ даже ни одной надежды. При этомъ ей вспомнился ея мужъ. При воспоминаніи о мужѣ въ груди ея поднялась свинцовая, тяжелая волна тоски, задержала дыханіе, подступила къ горлу и выжала изъ ея закрывшихся глазъ тихія, горячія слезы. Маленькая фигурка Карпова, изчезла. Горячія слезы капля за каплей стекали по щекамъ Упадышевой, а передъ ея закрытыми глазами точно поднимался занавѣсъ, за которымъ скрывались до сихъ поръ и далекіе отсюда края, гдѣ она злила когда-то, и давно минувшія времена и сцены, когда-то пережитыя ею. Увидѣла она за этимъ занавѣсомъ и ту комнату, въ которой она высказала свою первую и единственную любовь. Это бѣдная, темная, низенькая комната. Въ одномъ углу комнаты стоитъ кровать, у окна столъ и стулъ, на стѣнѣ виситъ ветхое платье. Упадышевой видѣлось, что она, взволнованная, дрожащая дѣвушка, сидитъ на стулѣ у окна и въ смущеніи всматривается въ переплетъ какой-то книги, а Упадышевъ блѣдный и худой послѣ недавно миновавшей болѣзни, сидитъ на лежанкѣ, скрестивши на груди руки и говоритъ о томъ, чего онъ ждетъ отъ жизни и что могъ бы сдѣлать. Онъ полагаетъ, что могъ бы сдѣлать и желалъ бы сдѣлать много-много хорошаго. По его тону и глазамъ, блестящимъ, умнымъ, рѣшительнымъ глазамъ, видно, что этотъ человѣкъ не отступится отъ своихъ намѣреній и будетъ идти къ осуществленію ихъ до тѣхъ поръ, пока въ немъ держится жизнь, пока онъ не сломитъ бѣдность или бѣдность не сломитъ его...
-- Вотъ вы все свои планы строите, дрожащимъ голосомъ говоритъ она ему -- И никому другому нѣтъ мѣста въ нихъ... И мнѣ нѣтъ... А вѣдь я любила васъ, развѣ вы не видите, что люблю...
Руки его рознялись, опустились, какъ будто онъ хотѣлъ подняться, и потомъ повисли. Голова его склонилась, лицо еще больше и больше поблѣднѣло, потомъ вспыхнуло, затѣмъ опять поблѣднѣло.
-- Ты видишь это? глухо спросилъ онъ, указывая кругомъ себя.