Затѣмъ наступило долгое молчаніе.
-- Можно тутъ спать лечь на часочекъ? угрюмо спросилъ онъ наконецъ.
Унадышева вся вспыхнула.
-- Нѣтъ, пожалуйста, тихо и торопливо заговорила она.-- Подумайте, что обо мнѣ будутъ говорить... Вы сами знаете...
-- Да вы къ хозяйкѣ бы ушли, мрачно сказалъ онъ.
-- Но не все ли равно? торопливо отвѣчала она.-- Развѣ это не дастъ повода сплетничать и выдумывать Богъ знаетъ что... Вы сами знаете...
-- Ну, не надо, не надо, брюзгливо прервалъ ее Трофимовъ.
Ея сердце очень билось; лицо вдругъ поблѣднѣло. Съ минуту еще посидѣлъ и позѣвалъ неожиданный гость и потомъ наконецъ простился. Когда онъ ушелъ, Упадышева облокотилась на комодъ, закрыла лицо рукой и долго такъ простояла. Ей и грустно было, и больно было, что она теряетъ смѣлость отвѣчать подобнымъ людямъ такъ, какъ слѣдовало бы отвѣчать, и мстить ей хотѣлось за ихъ неуваженіе къ ней, имѣвшей всѣ права на уваженіе.
XIV.
Упадышева въ тотъ же вечеръ написала Починкову. Она писала ему, что ей скучно жить, трудно жить, что по временамъ даже самая жизнь становится ей въ тягость, и что если его послѣднія слова,-- что она можетъ считать его своимъ другомъ,-- не были однимъ минутнымъ увлеченіемъ, то пусть онъ не забываетъ ее, пусть придетъ къ ней. На другой день утромъ Починкову доставилъ это письмо грязный, босоногій мальчишка, сынъ нищенки изъ того же дома, гдѣ жила Упадышева. Онъ назвалъ Починкова "добрымъ дяденькой", разсказалъ, что "добрая тетенька" велѣла отдать ему это письмо, бойко объяснилъ положеніе своей матери, которую не упустилъ назвать "несчастной старушкой" и въ заключеніе, жалобнымъ голоскомъ, склонивши голову на бокъ, попросилъ не оставить ихъ "сироточекъ". Очень можетъ быть, что при нѣсколько другихъ условіяхъ изъ этого посланца вышелъ бы чистосердечный и добрый мальчикъ, полезный и честный гражданинъ, но теперь это былъ лживый, кривляющійся и знавшій уже вкусъ водки ребенокъ. Починковъ не замѣтилъ въ немъ ничего страннаго, не понялъ изъ его объясненій ни одного слова и только смутно какъ-то догадался о цѣли, къ которой такъ долго и умильно велъ свои рѣчи этотъ мальчикъ. Когда онъ пробѣжалъ немногія строки, заключавшіяся въ запискѣ Упадышевой, у него какъ будто потемнѣло въ глазахъ, или на все, что было вокругъ него, разомъ набросили темное покрывало.