Вскорѣ послѣ того вечера, въ который онъ разсказывалъ Упадышевой исторію своей жизни, онъ уѣхалъ изъ города и воротился всего только два дня назадъ. Уѣхалъ же онъ отсюда единственно потому, что всѣ предметы, всѣ люди -- вся жизнь, окружающая его здѣсь, сдѣлалась для него такъ пуста и скучна, что оставаться въ этомъ городѣ не было никакой возможности. Подобные случаи, когда жизнь вдругъ теряетъ для человѣка всю свою прелесть, можно встрѣчать и наблюдать нерѣдко. Теряетъ ли человѣкъ долго любимаго имъ человѣка, измѣнилъ ли ему кто нибудь, совершилъ ли онъ какое нибудь тяжелое для его совѣсти преступленіе,-- и вотъ жизнь надолго или не надолго теряетъ для него всякую привлекательность Иногда это состояніе продолжается нѣсколько дней, иногда -- нѣсколько лѣтъ, а случается, что и всю жизнь отравляетъ оно. Починковъ полюбилъ, и поэтому прежняя жизнь, въ которой не было женщины, внявшей его сердце, была пуста для него; а кромѣ того самая эта любовь казалась ему преступленіемъ, измѣной самому себѣ -- и все это вмѣстѣ отравляло его существованіе. Книги были для него мертвы и сухи, люди казались ему пошлыми и черствыми, вѣяніе вѣтра, шумъ травы и деревьевъ, блескъ и ропотъ рѣки производили на него болѣзненное впечатлѣніе, точно бередили въ немъ какую-то рану, точно поражали какой-то больной нервъ и наполняли его грудь невыносимой тоской и болью. И онъ уѣхалъ, чтобы развлечься, забыться и заглушить то несчастное чувство, которое онъ считалъ и преступнымъ, и несбыточнымъ. Верстъ за четыреста отсюда, въ другой губерніи жилъ его давнишній пріятель, обязанный ему всѣмъ своимъ немалымъ достояніемъ, какое имѣлъ,-- и къ нему-то поѣхалъ Починковъ. Мимоходомъ можно прибавить ради характеристики моего героя, что вообще можно было бы насчитать немало людей, которые потому только не плакались на судьбу и не опасались за будущность свою или своихъ дѣтей, что имъ пришлось встрѣтиться съ Починковымъ и пожаловаться ему на свою бѣдность, на свои неудачи и страданія. Починковъ многимъ помогъ выбраться на гладкую дорогу, не покрытую терніями и каменьями. Въ числѣ этихъ многихъ былъ и Кононовъ, который, какъ мы уже видѣли, однакоже не считалъ Починкова особенно надежнымъ человѣкомъ и нѣсколько хвастливо утверждалъ, что онъ, честный Кононовъ, пробилъ себѣ дорогу самъ, собственными плечами; въ числѣ этихъ многихъ былъ и тотъ человѣкъ, къ которому Починковъ ѣздилъ этимъ лѣтомъ, были и еще нѣкоторые люди, давно уже впрочемъ скрывшіеся гдѣ-то и не показывавшіе своему бывшему "отцу-благодѣтелю", нашему герою, ни малѣйшаго признака, жизни. Тотъ человѣкъ, къ которому Починковъ ѣздилъ въ гости, былъ добрый, толстый, нѣсколько глуповатый человѣкъ. Онъ казался благодарнѣе другихъ, потому что искренно любилъ нашего героя, передъ каждымъ большимъ праздникомъ писалъ къ нему письма, при всякомъ удобномъ случаѣ присылалъ ему гостинцы и неотступно звалъ его къ себѣ въ гости. Онъ былъ признательный, добродушный, хлѣбосольный человѣкъ; однакоже не ему было вылечить Починкова, не ему было снять тоску съ сердца своего гостя, и гость скоро отъ него уѣхалъ, напутствуемый объятіями, благодарностями и мольбами пріѣхать когда нибудь на болѣе долгое время.
И опять герой нашъ очутился въ своемъ родномъ городѣ, на той самой аренѣ, гдѣ прошли его лучшіе годы, гдѣ жилъ онъ, работалъ, искалъ истины, счастья и гдѣ наконецъ все, что пріобрѣлъ онъ,-- рушилось, вся жизнь его уперлась въ стѣну, остановилась, спуталась и пошла прахомъ И все пошло прахомъ. Все, что пріобрѣлъ онъ трудами многихъ лѣтъ, не смогло дать ему счастья, когда ему понадобилось счастье, не смогло защитить отъ горя, когда пришло это горе, не смогло дать жизни, когда захотѣлось жить. Захотѣлось жить,-- а впереди, не за горами, старость и смерть, а назади, далеко и близко, пустая, глухая дорога, по которой онъ всю жизнь куда-то шелъ -- шелъ и никуда не пришелъ. Пошелъ бы дальше по этой же дорогѣ,-- можетъ быть и пришелъ бы еще куда нибудь,-- да идти силъ нѣтъ. Такъ бурлакъ, только что вставшій отъ долгой болѣзни, берется слабыми руками за привычное издавна барочное весло, понатужится, попробуетъ и печально поникнетъ головою и опуститъ безсильныя руки.
Какъ-то тихъ и покоренъ сдѣлался Починковъ. Позоветъ его старуха-кухарка обѣдать, онъ придетъ, посидитъ за столомъ и уйдетъ себѣ, иногда ни до чего не дотронувшись. Начнетъ ему Кононовъ доказывать что нибудь иногда дикое, иногда пошлое,-- онъ молча слушаетъ, изрѣдка покачаетъ головой, еще, рѣже возразитъ что нибудь. Казалось, ему все равно было, чтобы люди ни говорили, что бы они ны дѣлали. Почти все время онъ проводилъ въ своемъ маленькомъ садикѣ. Выйдетъ, посидитъ на скамейкѣ, почертитъ что нибудь на пескѣ, потомъ ляжетъ на траву, заложитъ руки подъ голову и такъ лежитъ иногда по цѣлымъ часамъ, смотря на проходящія въ вышинѣ облака, на пролетающихъ подъ облаками птицъ. И странныя мысли посѣщали его во время этого созерцанія. Думаетъ онъ, напримѣръ, что даль эта голубая, воздухъ этотъ со своимъ движеніемъ -- вѣтромъ, облака, вода, камыши, которые шелестятъ надъ нею,-- все это вѣчно, все это и черезъ тысячи лѣтъ будетъ точно также синѣть, вѣять, блестѣть, струиться и шелестить,-- а отъ его жизни и слѣда не останется. Жаль ему было своей жизни, точно и не начинавшейся еще, а уже проходящей, вступающей въ ту область, гдѣ нѣтъ уже ни надеждъ, ни мечтаній, которыя навсегда прошли и уступили мѣсто воспоминаніямъ, сожалѣніямъ и полному отчаянія созерцанію пустоты прошлаго. Пробовалъ онъ думать, что такъ не кончается жизнь, а только переходитъ въ новую, безконечную,-- но отъ этого ему не дѣлалось легче. Ему жить хотѣлось.
Въ такомъ то положеніи застало его письмо Упадышевой. У него какъ будто въ глазахъ потемнѣло или точно покрывало черное набросили передъ нимъ на окружающіе предметы.
Что же это будетъ? Что будетъ? думалъ онъ съ тоской.
Онъ любилъ Упадышеву, какъ можно любить, можетъ быть, только въ его положеніи. Жизнь его уже проходила, оставивъ ему только горькое воспоминаніе о его заблужденіяхъ, потеряхъ, преступленіяхъ и безплодныхъ трудахъ, которые ни ему не доставили счастья, ни другимъ не сдѣлали пользы Она проходила уже,-- холодная, не согрѣтая ни однимъ словомъ любви, а ему хотѣлось еще жить, тяжелъ, обиденъ былъ ему холодъ, которымъ вѣяло и отъ его прошлаго, и, еще больше, отъ грядущей старости. Обидно ему было, что прожилъ онъ полвѣка, а нечѣмъ ему вспомнить этого прожитаго, не на чемъ остановиться съ отрадой. Много мученій и горечи принесла ему его послѣдняя любовь, много яду подлила она въ его жизнь. Не будь этой любви,-- не жалѣлъ бы онъ о безрадостно-прожитой жизни, не страшна была бы ему приближающаяся старость, и не тяжело, не пусто было бы его настоящее. Много мученій и отчаянія въ послѣдней любви,-- въ любви на закатѣ жизни. Правда, онъ не былъ еще старикомъ, никто, глядя на него, не далъ бы ему больше сорока лѣтъ,-- я многіе другіе на его мѣстѣ вѣроятно надѣялись бы, что "быть можетъ и на мой закатъ печальный, любовь блеснетъ улыбкою прощальной" -- но Починковъ не могъ смотрѣть на подобную надежду иначе какъ на преступленіе. Онъ не забывалъ, что Упадышева была женой его родного племянника. Онъ приходилъ въ ужасъ отъ одной мысли, что она могла бы сдѣлаться его любовницей; онъ не понималъ теперь, какъ могъ онъ допустить чтобы высказать ей свою любовь,-- съ какой стати, зачѣмъ это несчастное объясненіе сорвалось у него съ языка. Онъ думалъ, можно сказать -- былъ убѣжденъ, что если бы, какимъ нибудь чудомъ, Упадышева даже и полюбила его, то и въ такомъ случаѣ отношенія ихъ остались бы чисто родственными, дружескими. Конечно, какъ почти всегда бываетъ въ такихъ обстоятельствахъ, это убѣжденіе въ безнадежности своей любви еще больше усиливало его страсть. Можетъ быть, что это убѣжденій обличало въ нашемъ героѣ нѣсколько излишнюю самоувѣренность, но чтобы тамъ впослѣдствіи ни вышло, а пока въ ближайшемъ будущемъ практическими результатами этого убѣжденія было то, что Починковъ являлся передъ Упадышевой всегда спокойнымъ другомъ, который когда-то любилъ ее, но теперь совершенно вылечился отъ этого увлеченія. Можно мимоходомъ замѣтить, что впослѣдствіи оказался и другой результатъ этого убѣжденія, заключавшійся въ томъ, что какъ бы ни измѣнялись отношенія между Упадышевой и Починковымъ, какъ бы очевидно ни переходили они изъ дружескихъ отношеній все въ болѣе и болѣе близкія, Починковъ все-таки оставался при своей увѣренности, что онъ не переступитъ границы долга и, полагаясь на это убѣжденіе, шелъ закрывъ глаза все дальше и дальше до того часа, пока не увидѣлъ внезапно, что положенная граница уже переступлена. Это нерѣдко случается съ твердою увѣренностью.
Въ своей запискѣ Упадышева извѣщала его, что она всегда дома и свободна вечеромъ, часовъ отъ пяти. Въ тотъ же день онъ пошелъ къ ней. Я не могу сказать, что онъ вошелъ въ комнату Упадышевой съ совершенно спокойнымъ сердцемъ и пожалъ ея руку съ такимъ же равнодушіемъ, съ какимъ онъ здоровался съ Кононовымъ; но я могу утверждать, что онъ былъ настолько спокоенъ, что казался спокойнымъ. Очень можетъ быть, что имъ овладѣла даже маленькая лихорадка, но во всякомъ случаѣ ея не было замѣтно.
-- Вы уже и на новосельѣ,-- сказалъ онъ
-- Да, я освободилась отъ многаго, какъ видите,-- отвѣчала Упадышева, указывая взглядомъ вокругъ себя.-- Все распродала. Не находите ли вы, что послѣ этою опустошенія моя квартира сдѣлалась и тѣснѣе, и уютнѣе?.. Мнѣ все такъ кажется.
Она сидѣла на своемъ обыкновенномъ мѣстѣ -- у окна, закрытая со двора цвѣтами, и по обыкновенію шила,-- передѣлывала старое платье на новое. Починковъ улыбнулся, опять посмотрѣлъ на обстановку комнаты и сѣлъ тутъ же у окна, но другую сторону ей рабочаго столона. Онъ вообще, какъ я уже упоминалъ, былъ очень застѣнчивъ, и потому я не думаю, чтобы такое близкое сосѣдство любимой женщины нисколько его не стѣсняло, однакоже на лицѣ его нельзя было замѣтить ни смущенія, ни волненія.