-- А меня -- Васькой,-- сообщилъ, въ свою очередь, новый знакомый и совершенно неожиданно прибавилъ: -- А я тебя бить буду...
Въ подтвержденіе своихъ словъ, онъ съ размаху ударилъ Мишу по головѣ; тотъ, въ свою очередь, молча далъ сдачи; блѣдный мальчикъ заревѣлъ.
-- Ахъ ты, негодяй!.. Я тебя!.. Ты что дерешься!?-- закричали на Мишу женщины.
-- Онъ самъ меня ударилъ,-- попробовалъ защищаться Миша.
-- Онъ -- староста, старшій изъ мальчиковъ, наблюдающій за работой новичковъ,-- было ему отвѣтомъ.
"Староста" -- слишкомъ знакомое слово для деревенскаго мальчугана, и потому Миша замолчалъ и постарался держаться отъ Васьки подальше.
Когда Миша вышелъ на дворъ, и фабричное зданіе взглянуло на него длинными рядами своихъ освѣщенныхъ оконъ, онъ даже остановился отъ восторга и удивленія и потомъ бѣгомъ бросился вслѣдъ за прочими въ широкую фабричную дверь. Работа еще не начиналась, мужчины и женщины молча расходились по своимъ мѣстамъ; безчисленныя колеса бездѣйствовали; ремни недвижно висѣли въ воздухѣ. Миша стоялъ и глядѣлъ во всѣ глаза туда и сюда. Онъ несмѣло ступилъ нѣсколько шаговъ по длинному и широкому залу или, скорѣе, сараю и -- остановился. Господи, чего не нагорожено въ этомъ сараѣ!.. Все блеститъ, свѣтится, лоснится...
Издали послышалось пыхтѣнье паровика, уже знакомое мальчику со вчерашней ночи, проведенной на желѣзной дорогѣ,-- и разомъ вокругъ него все ожило, завертѣлось. Миша не зналъ, на что смотрѣть. Видитъ онъ, напримѣръ, столъ не столъ, а скорѣе что-то похожее на закромъ, куда хлѣбъ ссыпаютъ; изъ этого закрома тянулись бѣлыя, какъ снѣгъ, пухлыя ленты и спускались въ стоящіе на полу высокіе и узенькіе тазы. Сверху, надъ этими тазами, висѣли большія гири, которыя сами собою спускались и поднимались, утаптывая плотнѣе ленты въ тазахъ. Около закрома стояла, сложа руки, женщина. Когда тазъ наполнялся доверху, она отрывала ленту, отнимала тазъ и на его мѣсто подставляла другой.
Миша тихонько, по стѣночкѣ, пробрался, черезъ всю фабрику и заглянулъ въ первую, попавшуюся ему на глаза, отворенную дверь. Тамъ, посреди комнаты, клокотало и ревѣло какое-то чудовище. Въ его разверстую пасть двое фабричныхъ кидали цѣлые мѣшки сорнаго, свалявшагося хлопка, и чудовище мигомъ разбивало его по волоску, отдѣляло отъ него пыль и соръ и выбрасывало его назадъ совсѣмъ чистымъ и мягкимъ. Воздухъ въ этой комнатѣ стоялъ такой густой, что Миша разомъ зачихалъ и закашлялъ.
Два мальчика пробѣжали по широкой лѣстницѣ во второй этажъ фабрики. Миша, крадучись, послѣдовалъ за ними. Тамъ въ два ряда были наставлены по всему полу какіе-то экипажи: онъ слышалъ потомъ, что фабричные называли ихъ "каретами". Переднія части этихъ каретъ катались сами собою по полу: отъѣдутъ аршина на два и опять назадъ; заднія оставались постоянно на мѣстѣ; на нихъ были наставлены въ рядъ початки съ толстой пряжей. Тѣ части, которыя двигались, тянули эти толстыя пухлыя нитки, дѣлали ихъ совсѣмъ тонкими, крутили и наматывали на свои веретена. Около каждой кареты стояло по человѣку -- смотрѣть, чтобы нитки не рвались. Но что всего интереснѣе показалось Мишѣ, такъ это то, что, когда карета ѣхала впередъ, подъ нее сейчасъ же подлѣзалъ маленькій мальчикъ, проворно обмахивалъ снизу пыль, обильно насѣвшую отъ пряжи, и проворно вылеталъ изъ-подъ кареты, когда она ѣхала назадъ. Экипажъ этотъ катался довольно быстро, и мальчикъ то и дѣло исчезалъ подъ нимъ и вновь выскакивалъ на свѣтъ Божій.