— Даст же бог кому-то экое счастье! Не то, что моя Минадора. Только и знает, что поклоны по лестовке отсчитывать да перед божницей на коленках ползать.
Судьбу Глафирину Перфил хорошо знал и дивился, сколь она нескладно повернулась. Когда скитники-начётчики принялись голосить насчёт проклятия Глафире, Перфил дал такого тумака Звонцу, что тот, почитай, месяц отлеживался и вовсе без пути языком болтал. Кто ни подойдёт, одно слышит:
— Дайко-змей, Золотая шапка, дай мне за кисточку от твоего пояска подержаться.
Потом, как отлежался, со свидетелями пришёл к Перфилу доспрашиваться: за что? Перфил на это и говорит:
— Считай, как тебе любо, да вперёд мне под руку не подвёртывайся. Рука у меня, видишь, тяжёлая, может и покойником сделать. Тогда и вовсе не догадаешься — за что?
Из-за этого случая у Перфила с братьями рассорка получилась. Они, конечно, против скитников зуб имели и Звонца крепко недолюбливали, а всё-таки укорили брата:
— Нельзя этак-то — смертным боем хлестать ни за что, ни про что. Тоже живое дыханье, хоть и Звонец.
Перфил на это говорит:
— То и горе, что с дыханьем посчитался, ослабу руке дал, кончить бы надо.
Братья, понятно, своё заговорили, он — своё, так и рассорились. С той поры Перфил на отшибе от своих стал, а про то никому не сказал, что за Глафиру этак Звонца стукнул. Теперь видит — эта самая Глафира, живая, молодая, по-праздничному одетая, выходит из его ямы. У Перфила руки врозь пошли. Спрашивает: